Чайковский стремился познакомиться с музыкальной жизнью города. В первые же десять дней он сумел послушать «Трубадура» Верди и «Гугенотов» Мейербера — оперы композиторов, пользовавшихся в Париже особой популярностью. На спектаклях Верди и Мейербера бывало все светское общество Парижа. В фойе театра он воочию увидел тех, кто задавал тон и диктовал моду в художественной жизни города. Дамы в бриллиантах в роскошных туалетах, мужчины во фраках и сверкающих орденами мундирах представляли собой самостоятельное зрелище. Было, вероятно, не совсем ясно, какой из костюмированных спектаклей — на сцене или в фойе — важнее для публики.
Умеющий верно оценивать сущность художественных явлений, Петр Ильич на десятый день своего пребывания в Париже пишет отцу, что исполнение и самые театры гораздо ниже, чем в Петербурге, но зато постановки замечательно хороши.
В середине сентября Писарев и Чайковский отправились на родину и в самом конце месяца прибыли в Петербург. Первая реакция от встречи с родной землей была восторженной. «Ты не поверишь, как я был глубоко счастлив, когда возвратился в Петербург!» — пишет он Саше. «Все, что дорого сердцу — в Петербурге, и вне его жизнь для меня положительно невозможна», — делает он для себя совершенно ясный вывод. Несомненно, что пребывание за рубежом всколыхнуло в нем теплые и глубокие чувства ко всему тому, что он на время оставил.
С этой поры его любовь к своему отечеству становится глубокой и осознанной. Понадобилось всего неполных четыре месяца отсутствия, чтобы совсем еще молодой человек ясно понял то, что давно чувствовал. С детства он проникся красотой своей родины: впитал в себя скромную, но выразительную природу Воткинска и Алапаевска, дважды пересек ее от Урала до Москвы и Петербурга; в музыке Глинки в десятилетнем возрасте почувствовал силу и дух своего народа и, наконец, покинув ненадолго, услышал ее материнский зов.
Во время первого путешествия за рубежами России он не только ощутил богатство и многообразие художественной культуры Европы, но и интуитивно, своим чутким сердцем почувствовал безграничную радость служения высокому искусству. Наслаждаясь многообразными музыкальными и художественными впечатлениями, Чайковский, вероятно, все яснее ощущал подспудно таившуюся в нем жажду творчества. Несомненно, мысль его все чаще возвращалась к давней мечте — стать музыкантом. Именно в этой поездке он по-иному ощутил свою самостоятельность, а заодно и почувствовал в себе силы попробовать свернуть с накатанного пути.
Глава VII
МУЗЫКА ПОБЕЖДАЕТ:
«Я ПРОСТО ХОЧУ ДЕЛАТЬ ТО,
К ЧЕМУ МЕНЯ ВЛЕЧЕТ ПРИЗВАНИЕ»
Сразу по приезде в Петербург, повидав отца, Петр Ильич поспешил встретиться с Модестом и Анатолием, учившимися все в том же Училище правоведения. Модесту старший брат показался очень элегантным. Однако, несмотря на благополучный внешний вид, респектабельность и кажущуюся гармонию чувств и мыслей, молодого человека все чаше охватывала тревога. То, что он видел вокруг себя, наводило на грустные размышления.
В департаменте стало еще тоскливее и неинтереснее. «Со всех сторон неприятности: по службе идет крайне плохо… — делится он с Сашей, — рублишки уже давно испарились, в любви — несчастье… Иногда поплачу даже, а потом пройдусь пешком по Невскому, пешком же возвращусь домой, — и уже рассеялся». Однако личные невзгоды были только частью того общего трудного и тревожного состояния, в котором находилось тогдашнее общество. Петр Ильич хорошо чувствовал это.
Так называемая эпоха великих реформ не внесла ничего нового в жизнь народа. Не изменила она и бюрократически-самодержавной сущности правительственного аппарата. Все осталось практически по-старому, только дел, которые надо было рассматривать по службе, стало значительно больше. Манифест 1861 года вызвал многочисленные конфликты между помещиками и крестьянами. В стране продолжались волнения.
В доме Чайковских, некогда шумном и веселом, стало тише и печальнее. Уже год прошел со дня отъезда в имение Каменку, на Украину, милой его сердцу сестры Александры. Переехала на другую квартиру тетушка, Елизавета Андреевна Шоберт, в последнее время жившая вместе с Чайковскими на их большой казенной квартире, которую Илья Петрович получил, заняв пост директора Технологического института. Закончив Горный институт, отправился на службу в провинцию старший брат Николай. Став морским офицером, ушел в плавание другой брат — Ипполит. Квартира отца, где всегда было шумно и весело, опустела. Правда, оставались братья-близнецы, но им недавно исполнилось лишь по одиннадцать лет. Привязанность Петра Ильича к маленьким братьям с каждым днем делалась все больше. Он по возможности старался заменить своею любовью ласки и заботы матери. Может быть, в заботливом отношении к своим маленьким братьям проявилось и стремление избавиться, заглушить чувство одиночества, которое он ощутил во время своей долгой зарубежной поездки. Но вместе с тем это был результат переоценки его предыдущей и уже заканчивающейся светской жизни. Видимо, в это время наступила пора по-иному взглянуть на прожитые годы, где было много легкомысленных увлечений, бесцельно потраченного времени, но не было запомнившихся дел и поступков. Однако главное заключалось в неудовлетворенности собой, в осознании необходимости выхода из жизненного тупика, где он оказался, впустую потратив много бесценного времени. Особенно это стало ясно Петру Ильичу, когда он критически взглянул на свое окружение.
Некоторые из его знакомых и приятелей продолжали равнодушно тянуть лямку государственной службы; другие, как и раньше, проводили время в пустых развлечениях. Так же как прежде, люди встречались в театрах, концертах, посещали салоны и вечера, обменивались впечатлениями, новостями, сплетнями. Да и сам Петр Ильич продолжал следовать привычному течению жизни, участвовать во многих развлечениях, среди которых были и любительские спектакли. Под руководством вернувшегося из Парижа Николая Ивановича Ольховского, бывшего в их «домашней» труппе режиссером, были поставлены водевили «Барышня-крестьянка» и «Беда от нежного сердца». На импровизированной сцене «блистали» Петр Чайковский и его кузина Амалия Шоберт, лейб-гусар князь Мещерский, Адамов, Слатвинский, Тевяшов.
Но, участвуя в калейдоскопе привычных дел и развлечений, Чайковский уже отличал среди своих знакомцев тех, которые были одержимы какой-то вполне определенной жизненной идеей, от блестящей и пустой светской молодежи. В это время Петру Ильичу пришлось сопережить и начинавшуюся внутреннюю драму Атексея Апухтина. Еще совсем недавно Петр Ильич превозносил талант друга и испытывал за него чувство гордости. Теперь Атексей Апухтин переживал тяжелый душевный кризис, не найдя в себе силы противостоять миру, который виделся ему в темном свете.
С удивлением читал Петр Ильич опубликованное в «Современнике» его новое стихотворение. Молодой поэт, еще недавно поражавший Чайковского смелой образностью стиха, яркостью воображения и творческой энергией, в этом поэтическом опусе под названием «Современным витиям» писал:
Петр Ильич воочию ощутил сам, как его бывший однокашник, едва достигнув двадцати лет, уже устал от борьбы, от накала страстей и споров, от всех этих «дрожащих ненавистью слов». Он одинаково осуждал и правящие верха и тех, кто, рискуя жизнью, выступает за идеалы народа. Молодой поэт испытывал острое чувство разочарованности в жизни. Ничем иным не мог объяснить Петр Ильич появление таких строк: