Кризис оказался тяжелым и затяжным. Едва вступив на трудную поэтическую дорогу, Алексей Апухтин в шестидесятые годы временно даже прекращает литературную деятельность. Упадок душевных сил и последовавшие за ним равнодушие и крайний пессимизм медленно, но верно разрушали основанную на живом общении и взаимном творческом горении дружбу. Чайковский, собиравший силы, чтобы попытаться изменить свою жизнь, не мог согласиться с бездеятельностью Апухтина, добровольно отказавшегося от творчества. Петр Ильич видел, что душевный разлад Апухтина не случаен, что тяжелые, пессимистические настроения все больше охватывали многих деятелей литературы и искусства. Вспомнился роман Гончарова «Обломов» и особенно статья Добролюбова «Что такое обломовщина?», напечатанная в «Современнике» в 1859 году, всего два года назад. Слово «обломовщина» сразу стало нарицательным. Неужели эта пагубная болезнь распространится и на него? Словно бы испугавшись этого, он пишет в начале декабря 1861 года Саше: «Ты знаешь, что во мне есть силы и способности, но я болен той болезнью, которая называется обломовщиною, и если не восторжествую над нею, то, конечно, легко могу погибнуть. К счастью, время еще не совсем ушло». Видимо, не случайно и весьма кстати запомнился Петру Ильичу призыв Добролюбова к «работе общественной», к деятельности полезной во имя людей и во благо народа. Бесспорно, мысли этого честного и пламенного публициста оказали определенное воздействие на размышления Чайковского о смысле его сегодняшней и будущей жизни., Незадолго до отправления этого письма он сделал очень важный первый практический шаг, подготовивший окончательное решение в выборе своего жизненного пути: в возрасте 21 года подал заявление и приступил к занятиям в общедоступных Музыкальных классах, открытых по инициативе Антона Григорьевича Рубинштейна год назад и размещавшихся тогда в нижнем этаже левого крыла Михайловского дворца (в помещении теперешнего Русского музея).
Так начался новый период в биографии молодого Чайковского. Учебная программа недавно организованных классов преследовала просветительские цели, ставила задачу привлечь широкий круг любителей музыкального искусства к дальнейшему профессиональному образованию. Предусматривалось ознакомление учащихся с методикой пения и теорией музыки. Обучение было бесплатным. Педагоги, живо откликнувшиеся на горячий призыв Рубинштейна, были энтузиастами этого большого и полезного дела и вели преподавание за минимальную, почти символическую плату. Желающих заниматься было очень много, тем более что педагогический состав Музыкальных классов был поистине блестящим. По классу фортепиано преподавали известные концертирующие пианисты Ф. О. Лешетицкий и Ф. И. Беггров, скрипки — композитор, придворный солист Генрих Венявский, виолончели — дирижер, солист придворного оркестра Карл Шуберт. Сольное пение вела почитаемая меломанами певица-сопрано Генриетта Ниссен-Саломан. Хоровым классом руководили композитор и дирижер Итальянской оперы в Петербурге Отгон Лютш и уже хорошо известный Чайковскому русский хоровой дирижер и композитор Гавриил Якимович Ломакин. Теорию музыки и сочинение преподавал композитор Николай Иванович Заремба. К нему в класс и поступил Петр Ильич.
«Я начал заниматься генерал-басом (так называлось тогда учение о гармонии. — Л. С.), и идет чрезвычайно успешно, — делится он с Сашей, — кто знает, может быть, ты через года три будешь слушать мои оперы и петь мои арии». В этих строках зазвучала его мечта. Но он хорошо понимал, что начавшиеся занятия лишь своеобразная проба сил, интродукция, которая еще не гарантирует успеха. Более серьезное и систематическое обучение музыке скоро начало влиять и на его образ жизни и, главное, привело к изменению всего хода его мыслей, к внутреннему духовному перевоплощению. Хотя изменить привычный образ жизни оказалось совсем нелегко. Не случайно поэтому поначалу Петр Ильич занимался в классах довольно небрежно, хотя окружающие уже отмечали определенные изменения как в его рассуждениях, так и в манере поведения. Обширный круг светских знакомств постепенно сужался. Рядом с ним остались люди, имеющие отношение к искусству и прежде всего к музыке. Но Петра Ильича все еще мучили сомнения — поступаться ли ему мечтой о музыке ради чиновничьей службы. Все же в это время в департаменте он пытался проявлять больше усердия. Он писал сестре: «Службу, конечно, я окончательно не брошу до тех пор, пока не буду окончательно уверен в том, что я артист, а не чиновник».
Более серьезное и вдумчивое отношение Чайковского к служебным обязанностям обратило на себя внимание начальства, среди которого были люди, умеющие ценить ум и сообразительность и, вероятно, в чем-то симпатизирующие молодому чиновнику. Поэтому его слова о том, что он надеется «получить в скором времени место чиновника особых поручений при министерстве», были обоснованными. Теперь не только отдельные «всплески» недавнего светского образа жизни делали все более затруднительными серьезные занятия музыкой. После нелегкого дня в департаменте, где он напряженно работал, стараясь преуспеть в делах, для полноценных и эффективных музыкальных штудий у него уже не хватало сил, необходимого внимания, собранности, да и просто самого времени. Начав с большой добросовестностью выполнять служебные обязанности, он не смог одновременно проявлять себя в требующем огромных усилий, трудоемком процессе постижения глубин музыкального искусства.
И все же благодаря бесспорному таланту уже в первый год своего не очень прилежного обучения в Музыкальных классах он постиг некоторые основы техники игры на фортепиано и смог заметно упорядочить свою до этого откровенно дилетантскую музыкальную подготовку. Он и раньше свободно мог аккомпанировать вокалистам и подыграть самому себе во время шутливого пения. Его великолепная музыкальная память позволяла, иллюстрируя пересказ сюжета оперы, проигрывать почти целиком «Дон Жуана» Моцарта, «Моисея» Россини, «Волшебного стрелка» Вебера. В то же время он мог с достаточным для любителя блеском исполнить и виртуозные концертные опусы, самым любимым среди которых был полонез Вебера, часто звучавший под его пальцами перед самой разнообразной аудиторией.
С началом занятий в классах репертуар Чайковского-пианиста во многом изменился. Место эффектных развлекательных пьес и разнообразной танцевальной музыки — вальсов, полек, галопов, мазурок и экосезов — заняли произведения, требующие более вдумчивого и серьезного отношения. В доме Чайковских зазвучали фортепианные переложения, симфонии Бетховена, многие другие известные сочинения. Вскоре родственники и домочадцы услышали и мало понятного им Баха С удивлением они наблюдали, как Петр Ильич с упоением часами играл его сочинения, находя в этом, по их мнению, одному ему понятные красоту и прелесть.
Значительно изменились его оценки тех художественных явлений, которые приходилось наблюдать. Он стал лучше разбираться в музыке, отличать подлинно глубокое от впечатляющего, но поверхностного, правдивое и естественное от надуманного и искусственного. Особенно же не любил исполнителей, игравших, по известному выражению, «с душой». Он откровенно смеялся по поводу такого стиля трактовки музыкальных произведений, хорошо поняв, сколь теряет музыкальное произведение от такого манерно-сентиментального исполнения.
Пробовал ли Чайковский сам сочинять музыку, занимаясь в классе теории и композиции у Зарембы? Данных о каких-то записанных работах нет. Конечно, он, как и раньше, много импровизировал на фортепиано, применяя полученные в классе знания и навыки. Несомненно, что именно в это время для пего началась трудная и серьезная переоценка накопленных музыкально-художественных впечатлений. Вместе с тем, изучая шедевры мировой классики, он осваивал начальные приемы композиции. И он, конечно же, понимал, как далеки от совершенства его импровизации. Поэтому критическое отношение к своим так легко создаваемым музыкальным фантазиям усилилось, возросло недовольство собой. Если же в эту пору ему случалось импровизировать в обществе, он, ранее делавший это охотно и с уверенностью, теперь порой ощущал неудовлетворенность, а если слышал похвалы, то довольно резко отвечал:
— Это ничего не стоит… хорошего ничего нет…