И все же в то время он продолжал сочинять, хотя и не записывал свои музыкальные фантазии. Несколько позже в разговоре со своим ровесником, страстным любителем музыки Д. А. Скалоном, он проговорился. Много раз встречаясь с ним, Петр Ильич часами играл ему сочинения Моцарта, Бетховена, Шумана, Мендельсона, но никогда не исполнял ничего своего. Это удивляло будущего военного историка, и он спросил Чайковского:
— Были ли у вас, Петр Ильич, в то время уже собственные произведения?
— Были, — ответил он определенно.
— Отчего же вы никогда мне ничего не сыграли?
— Я не придавал им значения и исполнял их только для себя.
Между тем жизнь шла своим чередом. Илья Петрович продолжал служить в Технологическом институте, Модест и Анатолий посещали Училище правоведения, а Петр Ильич служил в департаменте и учился по вечерам в общедоступных Музыкальных классах. И хотя ему удавалось, вероятно за счет занятий, бывать в театрах и концертах, развлекаться участием в любительских спектаклях, сердце его было неспокойно.
Неспокойно было и в Петербурге. В июне неожиданно перестал выходить журнал «Современник». Спустя три недели Петр Ильич узнал, что арестован Н. Г. Чернышевский — идейный вдохновитель и основной сотрудник журнала. Прогрессивные люди России были возмущены…
Петр Ильич не мог разобраться во всех преднамеренных хитростях реформы 1861 года, с помощью которых царизм обманул свой народ. В окружении Петра Ильича не знали всей тягости взаимоотношений между крестьянами и землевладельцами. Члены семьи Чайковских принадлежали к служилому дворянству и — по роду своей деятельности — представляли, скорее, русскую интеллигенцию, в которую входило и большое число получивших образование разночинцев. Но как бы ни был молодой Чайковский далек от понимания сущности происходящего, он хорошо чувствовал неправду и обман. Молодой юрист, сталкиваясь с неправдой и крючкотворством на службе, искренне переживал несчастья простых людей. Ведь песни этого народа, принадлежность к которому он со всей очевидностью ощущал, запали ему в душу еще в детстве. В десятилетнем возрасте в опере «Жизнь за царя» глубоко почитаемого им Етин-ки он услышал их по-новому — во всей их мощи и самобытной красоте. А гениальная «Камаринская» великого русского композитора вызвала у Петра Ильича искренний восторг своей оригинальностью и высочайшими художественными достоинствами, отразившими национальный дух и своеобразие музыкального творчества народа.
Еще находясь в далеком Париже и слушая оперы Верди и Мейербера, Чайковский, естественно, размышлял и о молодом русском музыкальном искусстве, которому Глинка, Даргомыжский, Верстовский, Гурилев, Варламов и Алябьев уже создали прочный и надежный фундамент. А как бы хотелось и ему, Петру Чайковскому, участвовать в огромном общенациональном деле становления русской музыки! Он видел, какие гигантские усилия прилагают Серов и Одоевский, братья Николай и Антон Рубинштейны, чтобы преодолеть косность, консерватизм и откровенное пренебрежение к отечественной культуре со стороны самодержавия. Вдохновителем этого наиважнейшего для русской культуры дела был неутомимый Антон Григорьевич. Он успевал всюду: концертировал как пианист и сочинял музыку, организовывал концерты Русского музыкального общества и выступал в прессе, готовил открытие первой в России консерватории и разрабатывал ее устав, преподавал и контролировал учебную работу общедоступных Музыкальных классов. Там-то и пересеклись пути молодого Чайковского и маститого музыканта. Первая встреча была не из приятных…
Заехав в Михайловский дворец и обсудив с педагогами насущные дела Музыкальных классов, Рубинштейн выслушал рассказ Н. И. Зарембы об успехах своих учеников. В разговоре он коснулся и Чайковского, который, по его словам, хотя и несомненно одарен, но занимается явно недостаточно. Антон Григорьевич внимательно просмотрел работы Петра Ильича, выполненные им в классе теории и композиции, и попросил его задержаться после занятий. Трудно себе представить, что пережил Чайковский, занимавшийся, по его же собственным словам, «как настоящий любитель», в эти долгие для него минуты перед встречей с человеком, которого он боготворил!
Антон Григорьевич, видимо, был не очень-то многословен. Отметив у юноши, по воспоминаниям соучеников Чайковского, «выдающиеся способности», «несомненный талант и вообще выказывая неожиданно теплое к нему отношение», великий мастер попросил его «как о личном для себя одолжении… прекратить посещение классов, говоря, что не может видеть, когда даровитый человек занимается музыкой кое-как».
Петр Ильич впоследствии неоднократно пересказывал этот разговор своим близким друзьям. По всему видно, что слова Рубинштейна запомнились ему на всю жизнь! Но Чайковский нашел в себе силы не пасть духом. Ведь под влиянием этой минуты он мог бы сразу разрешить мучившую его дилемму и предпочесть благополучие служебной карьеры, а музыку, как дело весьма неопределенное, оставить. Тем более что к этому времени на служебном поприще подоспело повышение: чиновник департамента Министерства юстиции Чайковский был назначен на достаточно заметную должность старшего столоначальника.
Однако ученик Зарембы воспринял обращенный к нему короткий, но внушительный монолог Рубинштейна совсем иначе. Он понял, что требовательность Антона Григорьевича была продиктована знанием тернистого пути музыканта, а обидные слова вызваны гневом мастера при виде очень способного, но ленивого ученика. Слова, вероятно, окрылили Петра Ильича, но, что главное, убедили его в возможности найти свой путь в музыке!
Вероятно, именно этот разговор и повлиял решающим образом на последующее поведение и на те окончательные выводы, которые сделал для себя Чайковский. Во всяком случае, по общему мнению друзей и родственников, его было просто не узнать. От блестящего светского молодого человека не осталось и следа. Хорошо почувствовавший быстрое и удивительное перерождение своего старшего брата, Модест вспоминает, что с этого времени «ни о любительских спектаклях, ни о светских знакомых нет и речи. Музыка поглощает все… К прежним друзьям в это время Петр Ильич значительно охладел. Он отзывается с презрением о их пустоте и мало-помалу от них отходит… Его дразнят длинными волосами, которые он себе отпускает, удивляются, порицают, охают перед его решением серьезно заняться музыкой». «…Домоседство, возрастающая небрежность туалета, усидчивость в труде… заботы о таких вещах, которые прежде были несовместимы с обликом блестящего повесы». И при этом «полное отсутствие разговоров о спектаклях и балах — все вместе и удивляет, и умиляет, и радует».
Серьезное и вдумчивое отношение Петра Ильича к занятиям удивило его педагогов. И когда в августе он подал прошение о зачислении в открывающуюся первую российскую Консерваторию (именуемую до 1866 года Музыкальным училищем), он был принят без промедления, хотя число желающих поступить в нее далеко превышало имеющиеся возможности.
Восьмого сентября 1862 года состоялось торжественное открытие этого высшего музыкального учебного заведения. С благоговением слушал Чайковский горячую речь учредителя и первого директора Антона Григорьевича Рубинштейна, с которой он обратился к педагогам, музыкальным и общественным деятелям и будущим воспитанникам: «Будемте работать вместе, будем помогать друг другу, будем стараться дорогое для нас искусство поставить на ту высоту, на которой оно должно стоять у народа, столь богато одаренного способностями к музыкальному искусству; будемте неутомимыми служителями того искусства, которое возвышает душу и облагораживает человека». Он призывал учащихся, «не довольствуясь посредственностью, стремиться к высшему совершенству». Ведь только став «истинными художниками, они будут в состоянии приносить пользу своему Отечеству».
Слушая эти слова, Чайковский, теперь уже учащийся консерватории, безусловно был взволнован и воодушевлен. Думается, что этот второй решительный шаг — поступление в профессиональное высшее учебное заведение — и предопределил нелегкий выбор. И действительно, всего через день он сообщает Саше: «Я поступил во вновь открывшуюся консерваторию… Теперь решительно убедился, что рано или поздно, но я променяю службу на музыку». В строках письма еще звучит эхо былых сомнений, но становится все более ясным, что стремление к творчеству побеждает.