Петр Ильич до конца года еще трижды испытал себя как композитор. И первым испытанием стало исполнение в конце октября на ученическом вечере струнного квартета, где взыскательные критики могли отметить и достаточную зрелость произведения, и черты композиторской индивидуальности. Не осталась незамеченной главная тема квартета — народная песня, записанная Чайковским с голоса во время пребывания в Каменке. Вторая — лирическая мелодия, звучащая у виолончели, — обратила на себя внимание светлой образностью и красотой.
Другим, не менее серьезным испытанием явилось для него исполнение консерваторским оркестром фа-мажорной увертюры. Концерт состоялся через две недели в зале Михайловского дворца. Когда музыканты сели на свои места и развернули на пультах ноты, на эстраду из бокового входа скорыми шагами вышел Чайковский.
Это было первое публичное выступление Петра Ильича в качестве дирижера. Решаясь на такой шаг, композитор не раз вспоминал тот день, когда в Училище правоведения он впервые вышел перед хором учащихся. Но тогда это были репетиции. Сейчас же в зале сидела публика, среди которой были его педагоги. Чайковский признавался после концерта, что самое страшное для него было стоять на эстраде перед оркестром. Порой ему казалось, что у него «голова соскочит с плеч», а потому он, к удивлению слушателей, дирижируя правой рукой, левой поддерживал подбородок: так было надежнее.
В жизни Чайковского явно наступал перелом. Как раз в эти последние месяцы 1865 года в Петербург приехал брат Антона Григорьевича, Николай Григорьевич, чтобы пригласить для работы в открывающейся вскоре в Москве консерватории педагога по теории музыки. После неудачной попытки привлечь к этому делу знаменитого автора «Юдифи» Серова — композитора и авторитетного музыкального критика, бывшего наряду с В. Ф. Одоевским и В. В. Стасовым одним из первых глубоких истолкователей и пропагандистов творчества Глинки, — московский Рубинштейн обратил свое внимание к выпускникам Петербургской консерватории. Кандидатов было двое: молодой Петр Чайковский и бывший почти десятью годами старше Густав Кросс, имевший к тому же солидную репутацию педагога по классу фортепиано. Именно его и рекомендовали со всей настойчивостью учителя Петра Ильича — Рубинштейн и Заремба. Старший по возрасту и более опытный, лишенный творческих притязаний, Кросс показался им для такой работы кандидатурой почти бесспорной. Но, думается, что сыграло свою роль и некоторое неприятие маститыми учителями Чайковского его творческого мировоззрения и того внутреннего упорства, с которым молодой композитор проводил в жизнь свои музыкальные идеи. Однако Николай Григорьевич не послушался советов своих авторитетных коллег.
Будущий директор Московской консерватории не посчитался ни с мнением своего брата, ни с рассуждениями профессора Зарембы. Он решил вынести окончательное суждение о кандидатах на такую ответственную педагогическую работу лишь после личных встреч с ними, тем более что и о Петре Ильиче Чайковском он имел исключительно хорошие отзывы от московского музыкального критика и педагога Н. Д. Кашкина. Тот активно переписывался с Ларошем, восторженно отзывавшимся в письмах о своем друге. Как вспоминает Кашкин, ставший сам впоследствии ближайшим товарищем и единомышленником Чайковского, отличавшийся большой самостоятельностью во взглядах и поступках Николай Григорьевич «пригласил к себе в гостиницу в разное время обоих кандидатов, подробно поговорил с ними и решил, вопреки полученным советам, избрать Чайковского, который произвел на него прекрасное впечатление всем своим существом».
Было решено, что Петр Ильич переедет в Москву сразу после выпускных экзаменов, которые должны были состояться по тогдашним правилам в самом конце декабря.
Не все тогда поняли выбор Н. Г. Рубинштейна. Многим показалось странным, что на должность профессора новой консерватории определен запомнившийся по светским вечерам молодой человек, проучившийся музыке всего около трех лет. «Такое недоверие оправдывалось тем, — вспоминает Н. Д. Кашкин, — что никому почти не была известна невероятно огромная энергия, которую молодой музыкант влагал в свои классные работы». Поэтому петербургские музыканты не питали доверия к Чайковскому и, относясь к нему критически, особых надежд на него как на композитора не возлагали. Это хорошо почувствовал позже и сам Петр Ильич, когда наступил решающий этап его обучения и последнее испытание года — выпускной экзамен.
А. Г. Рубинштейн поручил своему ученику написать для заключительного «аккорда» его учебной программы кантату для солистов, хора и оркестра на слова знаменитой оды Шиллера «К радости», использованную великим Бетховеном в финале своей Девятой симфонии. Меньше чем за два месяца из-под его пера появилось развернутое шестичастное произведение.
Наступило 29 декабря 1865 года — день публичного экзамена первого выпуска Петербургской консерватории. В зале расположилась авторитетная комиссия.
Первым прозвучавшим сочинением стала кантата Чайковского «К радости», исполненная силами оркестра и хора учащихся под управлением А. Г. Рубинштейна. Рядом с ним около дирижерского пульта, с раскрытыми нотами в руках, расположился квартет солистов. Взмах дирижерской палочки — и после оркестрового вступления под сводами зала зазвучали слова:
Петр Ильич не присутствовал на первом публичном исполнении сочинения, которое оказалось и единственным. Чрезвычайно застенчивый, Чайковский стал жертвой необоснованных слухов и разговоров о том, что будто бы здесь же, на сцене, выпускников консерватории ждет еще и публичный экзамен по теории музыки. К такому испытанию на глазах представительной и многочисленной аудитории молодой композитор не был готов.
Гнев Рубинштейна не поддавался описанию. Антон Григорьевич хотел за это лишить Чайковского диплома. Лишь стараниями других профессоров, уверенных в даровании и знаниях Петра Ильича, этот инцидент удалось уладить: выпускник Петербургской консерватории Чайковский получил право на диплом, удостаивавший его звания свободного художника, а также на серебряную медаль. Тогда это была высшая награда.
В последний день 1865 года состоялся торжественный акт по случаю первого выпуска первой российской консерватории. Петр Ильич был утвержден в его новом звании, смысла которого и перспектив, скрывающихся за ним, он среди волнений дня еще не понимал. Тогда же состоялось и награждение его серебряной медалью.
Учение закончилось. Но чувство радости противоречиво сталкивалось с новыми заботами его теперь уже «взрослой» жизни. Встречая в Петербурге Новый, 1866 год, композитор не переставал думать о скором отъезде в Москву. Туда улетали теперь его мысли, там были и его надежды. Но не просто было покидать город, с которым он за пятнадцать лет пребывания в нем сроднился. Здесь он был счастлив и здесь же впервые познал горе. Здесь, под сенью северного неба, он нашел в себе силы изменить свою судьбу — стать музыкантом. Поэтому сборы и хлопоты по случаю предстоящего отъезда не могли рассеять тоскливого чувства расставания и с городом и с дорогими и близкими ему людьми: в Петербурге оставались отец с женой, Елизаветой Михайловной Липпорт (брак их состоялся в 1865 году), два брата — близнецы и два друга — Апухтин и Ларош. Конечно, их будет очень и очень не хватать…
Закончились приготовления к отъезду. Упакованы вещи. Петр Ильич надел длинную, до пят, енотовую шубу, подаренную Апухтиным. В таком наряде Петр Ильич выглядел довольно смешно, но другой шубы у него просто не было, а московские морозы были хорошо известны избалованным мягкой зимой петербуржцам.