Была полночь 5 января 1866 года, когда Чайковский с друзьями подъехали на бричке к большому двухэтажному зданию Николаевского (ныне Московского) вокзала, увенчанному двухъярусной башней с часами. Попрощавшись с заметно погрустневшими друзьями, молодой композитор вошел в вагон и, не снимая большую и уютную шубу, сел к окну купе.
Несколько минут — и поезд тронулся, с каждым мгновением отдаляя Чайковского от города его детства и юности, города величественных дворцов и памятников, Невы и белых ночей, города, где расцвел гений Ломоносова, где впервые зазвучали бессмертные стихотворения Пушкина и музыка великого Глинки.
ЧАСТЬ II
1866–1878
Глава I
МОСКОВСКАЯ КОНСЕРВАТОРИЯ
НИКОЛАЙ РУБИНШТЕЙН
Чайковский не двигаясь долго сидел в купе и отрешенно глядел перед собой. Напряжение последних месяцев и обилие разнообразных впечатлений не давали ему сосредоточиться на чем-то одном. Перед его глазами, словно на большой театральной сцене, декорациями которой был только что покинутый Петербург, то выходя к освещенной огнями рампе, то погружаясь в сумрак кулис, возникали лица людей, с которыми его сталкивала жизнь.
Вот учитель — Антон Григорьевич Рубинштейн. Он чем-то недоволен. Вероятно, просьбой включить в программу предстоящих концертов РМО только что прозвучавшую его экзаменационную кантату «К радости». Он потребовал внести в нее значительные изменения. Увидев огорчение своего ученика, добавил: «Каждого творящего неизменно ожидает разочарование — даже Бога!»
А это Николай Григорьевич Рубинштейн. Он, как всегда, полон новых замыслов, смелых идей, неожиданных мыслей, устремлен вперед. Во время беседы о предстоящей работе в Москве Петра Ильича сильно поддержали ободряющие слова Николая Григорьевича.
С теплым чувством признательности вспомнил Чайковский своих педагогов: Заремба… Штиль… Герке… Чиарди… Промелькнули образы милых сердцу друзей — Германа Лароша и Алексея Апухтина. Возникли дорогие ему лица: отец, сестра Саша, братья — Николай, Ипполит, Модест и Анатолий.
Память все дальше уводила его в прошлое. Вспомнилось Училище правоведения: занятия в музыкальной комнате и требовательный, но доброжелательный руководитель хорового класса Гавриил Якимович Ломакин. Как далекое эхо услышал он тихо и красиво звучащий хор…
Вспомнилось письмо отца. Петр Ильич достал конверт, вынул сложенный листок и перечитал его:
«Милый мой Петя! Благодарю за приятное письмо, а у меня, голубчик ты мой, все-таки, правду скажу, болит за тебя сердце. Ну, слава богу, кончил ты по желанию свое музыкальное образование — и что ж дает оно тебе: предлагают, говоришь ты, быть учителем, пожалуй, назовут и профессором теории музыки с ничтожным жалованием!..»
Прав отец. Жалованье-то действительно было положено ничтожное — 50 рублей в месяц, много ниже, чем получали педагоги по исполнительским специальностям.
«…Этого ли ты достоин, этого ли добивался? Светлая твоя головка, изящное образование, превосходный характер того ли заслуживают?.. Ты не честолюбив, это прекрасно, да не с честолюбии тут речь — дело идет о достоинствах и о труде, а главнейшее, о вознаграждении труда. Похвальна твоя страсть к музыке, но, друг мой, это скользкий путь: вознаграждение за гениальный труд бывает долго-долго спустя. Посмотри ты на бедного гениального музыканта Серова: трудясь со страстью, он только нажил серебряные волосы, а не серебро. «Юдифь» он работал четырнадцать лет, да столько же «Рогнеду», а что выработал? Славу, ценою в 1.500 рублей в год, пока жив, т. е. едва-едва хлеб насущный. Ведь у нас только итальянцы Верди берут за свои пьесы по тридцать тысяч. Глинка умер бедняком, да и прочие таланты не дорого оценены. Кто знает твою игру и прочие музыкальные способности, тот и без Рубинштейна тебя оценит. Плюнь ты на них и снова займись службой… Впрочем, у тебя свой царь в голове. Я только желаю видеть тебя счастливым, здоровым и довольным».
…Чайковский очнулся, услышав долгий и радостный гудок паровоза. Он громко возвещал и о наступившем утре и о близости цели путешествия: за окнами уже мелькали пригороды Москвы.
Древняя столица России встретила выпускника Петербургской консерватории белым сверкающим снегом и веселым, бодрящим морозом. Московские музыканты приняли Чайковского радушно и с удивительной теплотой. И сразу же, в день приезда, полетело письмо в Петербург:
«Милые мои братья! Путешествие мое совершилось хотя грустно, но благополучно… Остановился в гостинице Кокорева: был у Рубинштейна и уже успел познакомиться с двумя директорами Музыкального общества… Рубинштейн так настоятельно просил меня переехать к нему, что я должен был обещаться, и завтра переезжаю… Итак, адресуйте: на Моховую в дом Воейковой в кв. Н. Г. Рубинштейна».
Николай Григорьевич, которому в то время был тридцать один год, проявил поистине отеческую заботу о молодом музыканте, хотя и был всего лишь на пять лет старше Чайковского. Он сразу же пригласил молодого композитора поселиться в своей квартире. Понимая крайнюю стесненность в средствах будущего преподавателя и увидев, что старой енотовой шубе соответствуют и другие части его костюма, он, несмотря на протесты Петра Ильича, подарил ему шесть новых рубашек и повел заказывать платье. Не ограничившись этим, он заставил его взять сюртук Генриха Венявского, всегда останавливавшегося во время приездов в Москву у него. Почти новый сюртук, правда, оказался несколько велик, так как знаменитый скрипач был и выше ростом и крупнее Чайковского. Модест Ильич напишет позже: «Никто не имел большего значения в артистической карьере Петра Ильича, никто, и как великий художник, и еще более как друг, не содействовал так могуче расцвету его славы, никто не оказал более мощной поддержки, не выказал большего участия робким начинаниям молодого композитора. Имя Н. Рубинштейна вплетается во все подробности как. частной, так и публичной жизни Петра Ильича. В каждой подробности их можно найти следы благотворного влияния этого лучшего из друзей. В первые годы, без преувеличения, для Чайковского вся Москва — это Н. Рубинштейн».
Приехав в Москву из Петербурга, в котором концертная жизнь была лучше налажена и консерватория существовала уже четыре года, Чайковский хотел поближе познакомиться с тем, как действовало московское отделение Общества, как готовилось открытие новой консерватории.
Устав Русского музыкального общества провозглашал своей целью «развитие музыкального образования и вкуса к музыке в России и поощрение отечественных талантов». Согласно уставу уполномоченные Общества должны были в других городах, в первую очередь в Москве, подготовлять и открывать отделения Общества и брать на себя управление ими. Среди московских уполномоченных были композитор А. Н. Верстовский, автор популярной оперы «Аскольдова могила», только что оставивший пост управляющего конторой императорских театров в Москве; А. И. Дюбюк, пианист, педагог и композитор, автор известных романсов и фортепианных пьес; Л. Оноре, пианист и педагог; К. А. Кламрот, выдающийся скрипач и ансамблист, концертмейстер оркестра Большого театра; Ю. Г. Гербер, скрипач, популярный в Москве, друг юности Николая Григорьевича; С. И. Штуцман, оперный дирижер; Л. Ф. Минкус, композитор, автор известного балета «Дон Кихот»; А. Ф. Дробиш, виолончелист, альтист и ансамблист, солист оркестра Большого театра. И, конечно же, Н. Г. Рубинштейн, руководитель и вдохновитель Московского отделения РМО, который возглавил его в возрасте двадцати четырех лет.
«Личное обаяние, прямота и тактичность, добродушие и живость характера, светскость и одновременно брызжущая интеллектуальность — таковы человеческие качества, не говоря уже о музыкальном таланте, которые делали его желанным гостем в разных слоях московского общества. Как это было важно в тот период организации Общества, когда требовалось заполучить для него как можно большее количество членов и когда главным «вербовщиком» вынужден был стать сам Рубинштейн! Он буквально собирал членов для Общества в Москве… нарочно являлся во всевозможных кругах, везде играл сколько угодно и взамен требовал, чтобы поддержали дело, ставшее сразу для него самым близким и дорогим в мире», — подчеркивал Н. Д. Кашкин.