В первые годы работы в консерватории он был полон энтузиазма, участвуя в становлении отечественного музыкального образования, чрезвычайно увлекся преподавательской деятельностью и не жалел для этого времени. Горячо и заинтересованно заседал в различных комитетах, составлял учебные программы и писал методические работы. Именно Петр Ильич создал в то время первый в России учебник по гармонии, «Руководство к практическому изучению гармонии», впоследствии переведенный на английский и немецкий языки. Им же были переведены и внедрены в жизнь три зарубежные методические работы, принадлежавшие перу Роберта Шумана, Франсуа Геварта и Иоганна Лобе.
Постепенно в Москве у Чайковского стал складываться более широкий круг знакомств. Петр Ильич охотно проводил время в обществе друзей и представителей московской художественной интеллигенции. Поэтому в том же письме Ильи Петровича к своему сыну-музыканту есть и такие строки: «Приятно мне также, что ты бываешь в хороших домах. Пожалуйста, не дичись только, ты в обществе бываешь обворожителен… Так, пожалуйста, не отказывайся от знакомства с хорошими московскими людьми — с твоею любезностью ты всем понравишься и, мне что-то сдается, будешь счастлив».
Илья Петрович оказался прав и в этом. В письмах сына к нему и братьям-близнецам не раз появляются имена новых московских знакомых, с радостью принимавших у себя бывшего петербуржца.
С удовольствием он бывал в известном московском доме Лопухиных. Как же можно было обойтись без него, знатока театральной жизни северной столицы, когда они ставят у себя любительские спектакли? И Петр Ильич играет в водевиле «Шила в мешке не утаишь» роль доктора-хирурга Аркадия Алексеевича Альфонского, ректора университета. Да играет так, что графиня Капнист-Лопухина принимает его за настоящего доктора. К другому спектаклю, поставленному у Лопухиных, «Путанице», он сочиняет речитатив и музыку. Эти домашние спектакли проходят с таким успехом, что приходится повторять их трижды.
Петр Ильич — желанный гость и в доме Тарнов-ских. Хозяин дома, автор известных водевилей и музыкальных фельетонов Константин Августинович Тарновский, был в то время членом дирекции Московского отделения Общества и инспектором репертуарной части императорских театров. Тарновские жили по соседству с Рубинштейном, и поэтому Чайковский мог бывать у них довольно часто. Здесь нередко проводились музыкальные вечера, где он музицировал с удовольствием. У Тарновских же он иногда и обедал и по обычаю пил чай и вообще чувствовал себя как дома. О супругах Тарновских и двух их «прелестных племянницах», одна из которых его «сильно пленяет», он не мог не поведать Саше. Об этом же в своем письме он сообщал и Модесту: «Я, признаться, ею очень занят, что дает Рубинштейну случай приставать ко мне ужаснейшим образом. Как только мы приходим к Тарновским, ее и меня начинают дразнить, наталкивать друг на друга и т. д. Зовут ее дома Муфкой, и я в настоящее время занят мыслью, как бы достичь того, чтобы и я имел право называть ее этим именем; для этого стоит только покороче с ней познакомиться. Рубинштейн был в нее тоже очень влюблен, но уже давно изменил».
Однако развлечения не мешали работе. Как свидетельствовал Кашкин, «Рубинштейн вскоре же стал очень высоко ставить Чайковского как композитора, и между ними образовался род взаимодействия: исполнитель своим талантом влиял на композитора, а композитор, в свою очередь, полетом своего вдохновения воодушевлял исполнителя, так что они сроднились как-то в художественном отношении между собою и Рубинштейн как бы сделался истолкователем и провозвестником идей Чайковского. Никакие другие композиции не вызывали в Рубинштейне такого напряжения всех его артистических сил при исполнении, как всякое новое сочинение Чайковского, и последний едва ли приобрел так скоро свою известность, если бы не имел возле себя друга и артиста, всеми силами души готового содействовать его успеху. Чайковский умел это ценить и с своей стороны сделался преданнейшим его другом — помощником в делах консерватории и Московском обществе».
Как только Петр Ильич поселился в Москве, Николай Григорьевич стал его тормошить — надо сочинить какую-нибудь симфоническую пьесу, а он продирижирует ею в очередном из симфонических собраний Общества, чтобы московская публика могла познакомиться с композитором, приехавшим из Петербурга. Чайковский решил оркестровать Увертюру до минор, которую написал прошлым летом. Рубинштейн нашел ее чересчур длинной и не слишком удобной к исполнению. Тогда Петр Ильич сделал новую редакцию другой, фа-мажорной Увертюры для большого симфонического оркестра, также написанной прошлым летом в Петербурге. И тут же, разучив ее, 4 марта Николай Григорьевич продирижировал ею в экстренном (внеочередном) собрании Музыкального общества.
Как же не поделиться радостью с близкими своим первым «московским» успехом? «Я был единодушно вызван и, говоря высоким слогом, приветствован рукоплесканиями. Еще лестнее для моего самолюбия была овация, сделанная мне на ужине, который после концерта давал Рубинштейн. Я приехал туда последним, и, когда вошел в залу, раздались весьма долго продолжавшиеся рукоплескания, причем я очень неловко кланялся во все стороны и краснел. За ужином после тоста за Рубинштейна он сам провозгласил мой тост, причем опять — овация. Пишу вам все это так подробно, ибо в сущности мой первый публичный успех, а потому весьма мне приятный (еще одна подробность: на репетиции мне аплодировали музыканты). Не скрою, это обстоятельство прибавило Москве в моих глазах много прелести».
Когда открылась консерватория, с сентября 1866 года Николай Григорьевич нанял себе другую квартиру, на углу Воздвиженки и проезда Арбатских ворот, во флигеле, который находился рядом с консерваторией. Вместе с ним переехал и Петр Ильич. Через четыре месяца к ним присоединился Герман Ларош. «Такое близкое соседство, — по словам Кашкина, — Чайковскому было, конечно, очень приятно, тем более что в часы работы соседи, благодаря удобству квартиры, не мешали друг другу». С 1868 года Петр Ильич вместе с Николаем Григорьевичем переехал в квартиру на Знаменке, которая была удобнее тем, что комната композитора помещалась этажом выше и соединялась внутренней лестницей с комнатой хозяина квартиры, хотя и на Воздвиженке и на Знаменке Петру Ильичу было не совсем удобно заниматься. Ежедневно он бывал один или с Ларошем и Кашкиным на Театральной площади в магазине Улитина, где просматривал газеты, а превосходную, по его словам, библиотеку нашел в Коммерческом клубе. Но чаще всего они бывали в трактире Барсова, где могли познакомиться с толстыми журналами, в том числе «Современником» и «Отечественными записками».
И только лишь когда — через четыре года — консерватория в 1870/71 учебном году переехала с Воздвиженки на Никитскую, постоянное место своего обитания, Петр Ильич отважился жить самостоятельно. Он снял собственную квартиру в доме на Спиридоновке, близ Гранатного переулка. В 1872 году он переезжает на другую, показавшуюся ему более удобной, — она помещалась на втором этаже небольшого двухэтажного особняка на Кудринской площади. Друзья спрашивали:
— Что же, хорошая квартира?
— Да, — весь оживляясь, радостно говорил Петр Ильич, — замечательно, уютно, такая маленькая, низенькая, темненькая, ничего не видно, такая прелесть!
«Заметьте, это сказано было без всякой иронии…» — вспоминала дочь Кашкина.
Наступили долгожданные каникулы после первого года преподавания в Московской консерватории. Петр Ильич провел две недели из них в Петербурге, что было ему «несказанно приятно». И лишь одно событие омрачило радость встречи с родными.
Однажды, завтракая в кафе, он взял в руки свежий номер «Санкт-Петербургских ведомостей», привычным взглядом отыскал раздел музыкальной критики. То, что он прочел, заставило его испытать самое горькое разочарование: один из членов балакиревского кружка, композитор и весьма эмоциональный критик Цезарь Кюи разразился чрезвычайно ядовитой статьей в его адрес: «Консерваторский композитор г. Чайковский — совсем слаб. Правда, что его сочинение (кантата) написано в самых неблагоприятных обстоятельствах: по заказу, к данному сроку, на данную тему (ода Шиллера «К радости», на которую написан финал Девятой симфонии Бетховена) и при соблюдении известных форм. Но все-таки если б у него было дарование, то оно бы хоть где-нибудь прорвало бы консерваторские оковы».