Музыка Берлиоза интересовала Чайковского и раньше. Но теперь, когда он увидел за дирижерским пультом ее творца, он с глубоким вниманием отнесся к личности композитора — уже стареющего артиста, к тому же страдающего тяжелым недугом. Когда ему доведется слушать произведения Берлиоза, он каждый раз будет вспоминать концерты в Москве и встречу на торжественном обеде в консерватории. Не раз будет писать о его музыке в музыкальных обзорах, своих дневниках, размышляя о воздействии музыки Берлиоза на слушателя.
«Берлиоз представляет в истории искусства явление столь же яркое, сколько и исключительное… Во многих отношениях он открыл новые пути своему искусству, но вместе с тем не стал во главе новой школы и не породил ни одного подражателя своему стилю… как ни замечательны некоторые стороны берлиозовского творчества, как ни резко выделяется его симпатичная личность в ряду знаменитейших музыкантов нашего века… его музыка никогда не проникнет в массы, никогда не сделается общим достоянием публики в том смысле, как это уже случилось с Моцартом, Бетховеном, Шубертом, Шуманом, Мендельсоном, Мейербером, как это непременно будет впоследствии с Вагнером…».
Может быть, творчеству Берлиоза потому уготована трудная судьба, размышлял Петр Ильич, что «искусство гармонизации, столь необходимое для богатого развития основных мыслей, вовсе не давалось Берлиозу. В его гармонии есть что-то уродливое и подчас невыносимое для тонко организованного уха, в ней слышится какая-то болезненная несвязанность, отсутствие природного чутья, угловатость, непоследовательность голосоведения, которые препятствуют его сочинениям непосредственно влиять на музыкальное чувство слушателя».
Да, нельзя не признать, что «Берлиоз действует на воображение; он умеет занять и заинтересовать, но редко умеет тронуть. Бедный по части мелодического вдохновения, лишенный тонкого чувства гармонии, но одаренный поразительною способностью фантастически настраивать слушателя, Берлиоз всю свою творческую силу устремил на внешние условия музыкальной красоты. Результатом этого стремления были те чудеса оркестровки, та неподражаемая красивость звука, та картинность в музыкальном воспроизведении природы и фантастического мира, в которых он является тонким, вдохновенным поэтом, недосягаемым великим мастером».
Восторженный прием публики, теплое отношение музыкантов и видных деятелей искусства — Стасова в Петербурге и Одоевского в Москве — вдохновили и поддержали французского композитора. Из Парижа он писал Владимиру Федоровичу: «Я совершенно сражен болезнью и не знаю, как я еще живу. Только Вы и Стасов поддерживаете меня тем, что вы для меня делаете, потому что вы не забываете меня. Я стольким обязан вам лично…» В другом же письме он говорил о том, что «через пять или десять лет русская музыка завоюет все оперные сцены и концертные залы Европы. Все, что я видел и слышал в России, произвело на меня большое впечатление, я глубоко ценю вашу молодую школу, которая бесспорно займет одно из первых мест…».
Предвидение Берлиоза сбылось. И одним из первых российских композиторов, чья музыка прозвучала в Европе — на оперной сцене и в концертных залах, — стал Чайковский, столь горячо приветствовавший его в Москве.
Николай Григорьевич Рубинштейн, на правах старшего продолжая «опекать» Петра Ильича, почитал своей обязанностью ввести его в те собрания, где бывал сам, — будь то аристократические дома, где можно было встретить весь цвет московской интеллигенции, или клубы, кружки. И, разумеется, прежде всего ввел в детище свое — Артистический кружок, который стал одним из любимых и наиболее часто посещаемых молодым композитором мест.
Еще с 1864 года в помещении Музыкальных классов Общества регулярно проводились «рубинштейновские субботы»: собирались музыканты, драматические актеры, писатели — Островский, Писемский, Плещеев, граф Соллогуб, Чаев, Тарновский — и художники. Здесь были и музицирования, и чтения новых литературных произведений, и застолья, и танцы, и музыкальные шуточные импровизации. Весной следующего года состоялось утверждение устава Артистического кружка за подписями Н. Г. Рубинштейна, А. Н. Островского и К. А. Тарновского.
Устав гласил: «Члены собираются для исполнения музыкальных произведений классических, как древних, так и новых, а равно и современных композиторов, для исполнения и обсуждения произведений членов кружка; для чтения литературных произведений, для обмена мыслей о произведениях по всем отраслям искусств, об их теории и практике; для доставления начинающим и не пользующимся известностью приезжим в Москву артистам возможности ознакомления с публикой».
В кружке, как вспоминает Кашкин, «часто устраивались музыкальные вечера, в которых иногда играли квартеты, трио и т. д. или же принимали участие солисты из наиболее выдающихся; обыкновенно всякий приезжий виртуоз прежде всего играл в Артистическом кружке… П. И. Чайковский редко участвовал в музыкальных исполнениях, разве приходилось кому-нибудь проаккомпанировать (он делал это превосходно), сыграть партию в четырех- или восьмиручной пьесе для фортепиано или, наконец, сменить какого-нибудь пианиста и поиграть для танцев…».
На каждом собрании кружка происходило что-либо примечательное. Здесь писатели и драматурги читали избранному кругу друзей новые, иной раз только что законченные произведения. В одно из первых посещений кружка Петр Ильич услышал, как читал свою повесть «Комик» писатель Алексей Фео-филактович Писемский, автор известных в то время повестей из крестьянской жизни. В своих романах, в том числе в «Тысяче душ» и драме «Горькая судьбина», он глубоко раскрывал душевную жизнь героев — русских крестьян, их трагедию, критиковал феодально-крепостнический строй России.
Читали свои произведения и Николай Александрович Чаев, автор популярных в то время исторических хроник, и Владимир Александрович Соллогуб, автор известных водевилей и повестей. Петр Ильич знал, что их ценил сам Белинский. Знал, что графа Соллогуба рекомендовал Етинке в качестве одного из либреттистов оперы «Жизнь за царя» Одоевский. Естественно, что Петр Ильич слушал Соллогуба с особым интересом и вниманием. Этот интерес к писателю он сохранил на долгие годы, впоследствии создав на его либретто свою вторую оперу «Ундину» по поэме де Ламотт Фуке в переводе Василия Андреевича Жуковского. А еще позже на стихи Соллогуба написал светлый и трепетный романс «Скажи, о чем в тени ветвей».
Здесь же Чайковский познакомился и с Алексеем Николаевичем Плещеевым. Его стихотворение «Вперед без страха и сомненья» (которое станет затем любимой песней революционеров всех поколений) было известно повсюду. Петр Ильич знал, что за участие в кружке М. В. Петрашевского в 1849 году Плещеев был приговорен, как и Федор Михайлович Достоевский, к смертной казни, замененной потом ссылкой. Вернувшись в 1859 году из ссылки, Алексей Николаевич примкнул к революционерам-демократам и сотрудничал в журналах «Современник» и «Отечественные записки», которые постоянно читал композитор. Чайковскому импонировали гражданские мотивы в его поэзии, проникающие даже в пейзажную и любовную лирику. Знакомство с поэтом перешло в дружеские отношения, которыми Чайковский дорожил до конца жизни. Алексей Николаевич подарил композитору сборник своих стихов для детей и юношества «Подснежник» с трогательной надписью. Отобрав из них тринадцать стихотворений, композитор написал на них музыку и включил в цикл «Шестнадцать песен для детей». Другие же стихи Плещеева вдохновили композитора на создание романсов — «Лишь ты один», «Нам звезды кроткие сияли», «Ни слова, о друг мой», «О, если б знали вы», «О спой же ту песню». В первые же годы знакомства поэт намеревался помочь композитору в создании либретто оперы.
В Артистическом же кружке, как вспоминает Кашкин, композитор «сошелся довольно близко с А. Н. Островским, и знаменитый писатель всегда относился к нему с величайшим расположением».