Для Чайковского, избравшего сюжет одной из самых значительных пьес Островского для своей увертюры «Гроза», личное знакомство с великим драматургом, встречи с ним имели большое значение. Островский предложил композитору написать музыку к его новой пьесе — исторической хронике «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский». Премьера ее состоялась на сцене Малого театра в том же году, когда Чайковский приехал в Москву. Петр Ильич сочинил Интродукцию и Мазурку для малого симфонического оркестра.
Завсегдатаем собраний кружка был и большой друг Александра Николаевича — Пров Михайлович Садовский. Выдающийся артист Малого театра сыграл многие роли в драмах и комедиях Островского. Реалистическая трактовка образов покоряла молодого композитора не только в пьесах Островского, но и в пьесах Шекспира и Мольера, Сухово-Кобылина и Писемского. Более же всего музыканта пленяло подлинное знание и понимание великим актером русских народных песен, которые он не только любил, но и хорошо пел. Да и Садовский относился к Чайковскому исключительно тепло, «с какой-то влюбленностью». Садовский, как и Островский, знал наизусть множество народных песен, и Чайковский часто слушал песни в исполнении актера, а к драматургу нередко обращался за советом, когда хотел использовать в своих произведениях какой-либо вариант бытования русской народной песни.
Другой выдающийся актер Малого театра, с которым познакомился в Артистическом кружке Петр Ильич, был Василий Игнатьевич Живокини. Композитор знал, что об этом замечательном комике, выступавшем во многих комедиях и водевилях, писали и Гоголь и Белинский. Теперь же он сам мог видеть этот блистательный талант в спектаклях Малого театра. Разве мог он когда-то, еще в Петербурге, где впервые услышал его имя, предположить, что не только познакомится с актером, но и завяжет дружеские отношения, будет обласкан его вниманием и любовью и даже станет поигрывать с ним в карты.
В кружке, а затем и в консерватории Петр Ильич сблизился еще с одним замечательным актером Малого театра — Иваном Васильевичем Самариным. Чайковский восхищался его игрой в тех первых спектаклях, которые увидел в театре вскоре по приезде в Москву, а через два года оба они выступили в концерте, устроенном в пользу голодающих в Большом театре, в котором композитор впервые дирижировал перед публикой своим сочинением.
В Артистическом кружке Чайковский встречался не только с писателями и поэтами, актерами Малого театра, певцами итальянской и русской трупп Большого театра, музыкантами-исполнителями, профессорами и педагогами консерватории, но и с представителями научной мысли — преподавателями Московского университета. Здесь он познакомился с интереснейшими людьми: это были математик Николай Васильевич Бугаев, один из создателей Московского математического общества, Василий Осипович Ключевский, знаменитый ученый-историк, — этот общительный человек и остроумнейший собеседник читал в Московском университете курс истории России с древних времен до XIX века.
Одним из самых заметных общественных деятелей, с которым сталкивала его судьба, Петр Ильич называл Владимира Федоровича Одоевского, с которым он познакомился в ноябре 1866 года. Одоевский был для композитора олицетворением сердечной доброты, «соединенной с огромным умом и с всеобъемлющим знанием». Почувствовав к себе интерес и участие, молодой музыкант всей душой потянулся к этому замечательному человеку.
Одоевский был энциклопедически образованным человеком — авторитетным музыкальным критиком, писателем и публицистом, просветителем, популяризатором научных знаний. После переезда из Петербурга в Москву в 1862 году он состоял членом дирекции РМО. В его доме на Смоленском бульваре собиралась вся художественная интеллигенция.
Ровесник Етинки (оба родились в 1804 году), Владимир Федорович был. для Петра Ильича олицетворением живой «связи времен». Ведь он был близок с Пушкиным, которого называл «без сомнения народным поэтом», и неоднократно отдавал свои повести и статьи в журнал «Современник», издаваемый поэтом. Он был связан с А. С. Грибоедовым, вместе с В. К. Кюхельбекером издавал журнал «Мнемозина». Был близок и к декабристам, — не случайно его имя после событий 1825 года почти исчезло со страниц журналов и газет. Это ему в мае 1845 года из далекого Кургана Кюхельбекер прислал письмо: «Ты — наш: тебе и Грибоедов, и Пушкин, и я завещали все лучшее; ты перед потомством и отечеством представитель нашего времени, нашего бескорыстного стремления к художественной красоте и к истине безусловной. Будь счастливее нас!»
Чайковский был бесконечно благодарен Одоевскому за высказываемое им мнение, что Глинка «начал новый период в искусстве — период русской музыки», так совпадавшее с его собственным убеждением. Он узнал, как встречи Одоевского и Етинки, начавшиеся еще с 1826 года, перешли в дружбу, укрепившуюся во время работы гениального композитора над оперой «Жизнь за паря».
Глубоко симпатичен Чайковскому был Одоевский и своим стремлением сплотить, соединить все направления творческих композиторских сил. И тем, что продолжал убежденно пропагандировать глинкинские национальные традиции, без которых не могла развиваться дальше отечественная музыкальная культура. Этот знаменитый писатель — публицист, критик, не раз дававший свои отзывы на произведения Глинки, Серова, Верстовского, Даргомыжского, — почувствовал в молодом композиторе незаурядный талант. Еще в 1869 году, когда не было создано и исполнено ни одно из принесших славу композитору произведений, Одоевский в своем дневнике отметил: «…даровитый Чайковский».
«В силу ли внешней обаятельности Петра Ильича, вербовавшей ему в течение жизни такую массу доброжелателей, в силу ли тонкого чутья знатока, угадавшего в начинающем композиторе грядущую его славу, князь отличил его между всеми и с исключительной симпатией принял под свое покровительство. Петр Ильич был горд этим вниманием и в оплату хранил всю жизнь чувство благоговения к памяти светлого старца, с такой любовью поощрявшего его первые шаги на поприще композитора», — напишет впоследствии Модест Ильич.
После приезда во вторую российскую столицу Петр Ильич ближе познакомился с самим городом, где ему предстояло, по-видимому, провести долгие годы.
Москва удивила Чайковского происшедшими изменениями. С тех пор как он впервые посетил этот город, минуло восемнадцать лет. Едва ли в восемь лет он мог запомнить все увиденное, но все же некоторые здания и отдельные характерные части старой столицы остались в его памяти, иные он, казалось бы, вспоминал, вглядываясь в панораму города. Хотя многое еще оставалось от прошлого — низкие, приземистые дома, бесчисленные закоулки и тупики, неблагоустроенные улицы, — все же новое вторгалось достаточно энергично и было связано с начавшимся капиталистическим развитием страны. В Москве возникали огромные кирпичные корпуса новых фабрик и заводов. В городе появилось большое число торговых рядов. Они протянулись вдоль Красной площади, от Никольской улицы до Москворецкой набережной, и разделялись на Верхние, Средние и Нижние. Здесь располагались многочисленные магазины, модные лавки и крохотные палатки. Вывесок было мало, зато в течение всего дня со всех сторон неслись громкие крики зазывал. Вечерние же улицы Москвы оживлялись фонарями, теперь их вместо конопляного масла заправляли «фотогеном» или «петролеумом» — керосином.
Но как бы ни менялась Москва, вбирая в себя все новые и новые здания и новых людей, все так же прекрасен был древний Кремль. Направляясь на службу или по делам в центр города, Петр Ильич часто поглядывал с непреходящим восхищением на его зубчатые стены, башни, терема и золотые купола. Какую же радость испытывал музыкант, когда в престольные праздники над Москвой перекликались многоголосые звоны всех «сорока сороков» московских церквей!
Звон начинался в Кремле первым мощным ударом главного колокола на Иване Великом. Звонарь на колокольне бил в большой колокол дважды, выдерживая паузу до тех пор, пока не утихнет торжественный звук предыдущего удара. Потом неторопливо, один за другим, следовали отдельные размеренные гулкие удары. Голос большого колокола постепенно усиливался и нарастал, могучий звон Ивана Великого плыл над Москвой. И вдруг, словно высоко в небе, как чистые птичьи голоса, начинали весело вызванивать маленькие колокола, превращая наступающий день в безмерно радостное и звонкое ликование! И сразу, словно наяву, перед глазами Чайковского возникла финальная сцена оперы «Жизнь за царя». Вот откуда родилось гениальное глинкинское «Славься!».