Музыка Глинки продолжала волновать молодого Чайковского. С каждым годом он все более ощущал значение его творчества в истории русской музыкальной культуры. Етинку в музыке можно было сравнить только с Пушкиным в русской литературе. Как и поэзия Пушкина, музыка Глинки стала и завершением важнейшего этапа развития отечественной художественной культуры и блистательным началом нового, великого творческого пути в русской музыке. И если Ломоносов и Державин, Карамзин и Батюшков, Жуковский и Крылов, а с ними и другие писатели и поэты XVIII и начала XIX века подготовили расцвет пушкинского творчества, то Березовский, Пашкевич и Козловский, Бортнянский, Алябьев, Гурилев и Варламов, Кавос и Верстовский предвосхитили появление гениального творчества Глинки. Вот почему, когда в концертах РМО исполнялись произведения автора «Жизни за царя» и «Руслана и Людмилы», в зале среди публики почти всегда можно было увидеть Петра Ильича. Часто он слушал музыку с раскрытыми нотами в руках. Сочинения Глинки были ярким и убедительным материалом, которым он пользовался при обучении своих воспитанников. Он не мыслил преподавание в консерватории без опоры на творчество Етинки.
Молодой композитор не только боготворил своего великого предшественника и был, по словам очевидцев, его «рьяным поклонником». Чайковский, так же как и Глинка, стремился проникнуть в сущность народной музыкальной культуры. Поэтому первое произведение, созданное выпускником Петербургской консерватории в этот московский период его жизни, носило ярко выраженный национальный характер. Еще не имея опыта в создании больших, развернутых сочинений, молодой автор тем не менее через три месяца после последнего экзамена принимается за создание своей первой симфонии.
В то время жанр симфонии как философское и глубоко личное высказывание автора, его размышление о жизни, где драматические и лирические чувства — в противостоянии и противоборстве, в России еще не определился и как явление практически не существовал. И если на Западе Гайдн и Моцарт, Бетховен и Шуберт, Берлиоз и Лист уже воплотили в звуках симфоний свое видение мира, столкновение противоречивых человеческих страстей и героическую борьбу людей за свободу, то русская симфоническая музыка существовала тогда лишь в многочисленных увертюрах и других одночастных произведениях. Правда, две известные испанские увертюры Глинки «Арагонская хота» и «Воспоминания о летней ночи в Мадриде», а также фантазия «Камаринская» показали русским композиторам величайшие возможности этого жанра, но все же в России симфония как музыкальная форма себя еще не заявила.
Чайковский, вероятно, знал, что семьдесят пять лет назад композитор Дмитрий Степанович Бортнянский уже прикоснулся к этому жанру. Однако созданная им в 1790 году «Концертная симфония» была написана для камерного ансамбля и, несмотря на успех, скорее была симфонией лишь по названию. Инициатива эта не была поддержана другими отечественными музыкантами и осталась, пожалуй, далеким и единственным примером. Петр Ильич, конечно, знал и о том, что недавно в Петербурге прозвучала Первая симфония двадцатидвухлетнего морского офицера Римского-Корсакова. Слышал ли он ее? Прямых свидетельств об этом нет. Премьера симфонии под управлением Балакирева состоялась 19 декабря 1865 года, то есть тогда, когда Чайковский сам был безмерно занят подготовкой к своему последнему выпускному экзамену в Петербургской консерватории.
Может быть, единственным, чего не знал Петр Ильич, было то, что почти одновременно с ним по настоянию Балакирева в Петербурге приступил к сочинению своей Первой симфонии и молодой ученый-химик Александр Бородин. В 1867 году сочинение было закончено, а еще через два года оно прозвучало под управлением великого наставника «Могучей кучки» — Балакирева. Три первые русские симфонии, Римского-Корсакова, Чайковского и Бородина, и открыли блистательный путь развития русской классической симфонии, в которой выразился весь мир чувств народа, его богатырская мощь и «поющая» душа, проникновенная красота родной природы. Природа вдохновляла и Петра Ильича в создании его Первой симфонии.
Композитор начал работать над ней во время короткого мартовского пребывания в Петербурге, и уже в мае эскизы к симфонии были в основном готовы.
Отдыхая летом со своими родственниками на даче под Петергофом, он не прекращал своих творческих занятий ни днем ни ночью. «…На днях не спал целую ночь, а потом меня мучили ударики», — признался он сестре. Такой режим работы оказался, естественно, губительным, и «ударики» перешли в нервное расстройство. Это заметили окружающие, и особенно — пятнадцатилетний Модест. «Днем он стал чаще прежнего совершать прогулки в одиночестве, отказываясь от моей компании, что меня очень обижало, — вспоминает Модест, — и проводил время со всеми нами только по вечерам». Ночью композитор снова принимался за работу над симфонией, которая долго не получалась. Да и он сам позже писал брату: «Вспомни, до чего я расстроил себе нервы в 66-м… оттого, что коптел над симфонией, которая не давалась, да и только». Депрессия, ставшая результатом такой напряженной работы, вскоре прошла. Но этот опыт навсегда отучил его от ночной работы. «После этой симфонии ни одна нота из всех его сочинений не была написана ночью», — свидетельствует Модест Ильич.
Неожиданно в Петергоф приехал Алексей Апухтин. Его приезд чрезвычайно обрадовал Петра Ильича. В то лето они совершили небольшое путешествие по Ладожскому озеру, посетили остров Валаам, на котором возвышается древний монастырь, известный еще с X века. Нагромождения скал и причудливых валунов, рвущиеся в неласковое небо высокие сосны, многочисленные островки, где таились монашеские скиты, воды озера, по утрам окутанные дымкой тумана, произвели на композитора неизгладимое впечатление. Так, развиваясь и меняясь в процессе работы и под влиянием суровой красоты северной природы, постепенно сочинялась и совершенствовалась его Первая симфония — «Зимние грезы».
Чайковский любил зиму. Морозные дни, когда стыли руки, не заставляли его сжиматься от холода и, главное, не вызывали апатию и хандру. Скорее, наоборот: родившись в суровом приуральском крае, он воспринимал зиму как сказочно-фантастический пейзаж, как время года, когда природа отдыхает от бурного цветения и человек вместе с ней погружается в задумчивое и мечтательное созерцание, которое с особенной силой проявляется во время долгого зимнего пути. Эта тема звучала в русском искусстве еще со времен Пушкина. Первая часть четырехчастной симфонии так и называется — «Грезы зимнею дорогой».
Композитор с первых же тактов музыки рисует звуками тихий зимний день: на фоне легкого скрипичного тремоло флейта и оттеняющий ее фагот негромко напевают простую песенную мелодию народного склада. За ней появляется вторая мелодия, побочная, — также песенного характера. В диалоге между собой они то контрастируют, то сливаются в единое целое, выражая драматические и лирические стороны жизни. Первая часть заканчивается таинственно-настороженным звучанием оркестра на пианиссимо.
Вторая — «Угрюмый край, туманный край!» — представляет собой изумительную по красоте картину северной природы. Музыка этой части, безусловно, навеяна впечатлениями поездки на Валаам. В этой части он использовал и отдельные эпизоды из увертюры «Гроза»: оттуда взят живописный фрагмент музыкального пейзажа. Нежное, как бы акварельное звучание инструментов оркестра завершает вторую часть симфонии, являющуюся своего рода русской «северной элегией».
Стремительное Скерцо и финал, в котором использована популярная тогда народная песня «Я посею ли млада-младенька», завершают Первую симфонию Чайковского, создавшего самобытное произведение русской музыки, в которой удивительно гармонично сочетаются лирико-драматические и эпические черты.
«Симфонию эту я очень люблю», — не раз говорил Петр Ильич. И позже, когда он смог взглянуть на свое раннее творение глазами мастера и ощутить некоторые недостатки, он все же признавал, что «хотя оно во многих отношениях очень незрело, но в сущности содержательнее и лучше многих других более зрелых». Он любил и ценил это сочинение еще и потому, что оно полно светлого оптимизма, что это «зимние грезы о весеннем цветении жизни».