Глава III
ПЕРВЫЙ УСПЕХ. ДЕЗИPE АРТО
ВСТРЕЧА С КОМПОЗИТОРАМИ
«МОГУЧЕЙ КУЧКИ»
Когда Чайковский заканчивал Первую симфонию, он не только внутренне слышал написанные ноты, но и пытался представить их звучание наяву — в концертном зале, в исполнении оркестра. Естественно, мысли его возвращались к А. Г. Рубинштейну, который оставался для него музыкантом непререкаемого авторитета и, по его мнению, всемогущим человеком в самых высоких музыкальных и общественных сферах. Антону Григорьевичу в первую очередь и хотел показать свое первое большое и самостоятельное сочинение. Чайковский мечтал о том, что организатор концертов РМО заинтересуется его симфонией и продирижирует ею.
Петр Ильич не случайно связывал свои надежды с А. Г. Рубинштейном: он являл собой Петербург музыкальный, который был столицей музыкальной жизни России. Поэтому молодому композитору, естественно, хотелось показать новое произведение петербургским друзьям, музыкантам, петербургской публике. И вот, проездом из Петергофа в Москву, Чайковский задерживается на несколько дней в Петербурге и с рукописью еще не совсем оконченной симфонии ищет встречи со своим бывшим учителем.
Встреча состоялась. На ней присутствовал и другой педагог Петра Ильича — Н. И. Заремба. Недавний выпускник консерватории с волнением выслушал мнение строгих профессоров. Обоим симфония не понравилась. Следует отметить, что Рубинштейну и Зарембе не понравились как раз те фрагменты, которыми так дорожил их создатель. Видимо, творческое развитие Чайковского все дальше уходило от канонов, созданных композиторами XVIII — начала XIX веков, кои непреклонно исповедовали его бывшие педагоги. Критические замечания Рубинштейна и Зарембы были не очень справедливы — в душе молодого композитора появились сомнения в правоте своих собеседников. Петр Ильич был раздосадован и разочарован тем, что оба его педагога даже не попытались вдуматься и творчески осмыслить его художественные намерения. Но все же авторитет педагогов заставил его заглушить сомнения, и Чайковский принял решение сделать вторую редакцию симфонии.
Горькое разочарование не оставляло его по пути в старую столицу. Может быть, вместо лирического высказывания в такой сложной музыкальной форме, какой является его Первая симфония, вместо тонкой, прозрачной инструментовки нужно было для столичного дебюта написать что-либо другое, громкое и эффектное, в общепринятом тогда и привычном слуху стиле Мейербера? А может быть, прав Бальзак, говоря, что, если талантливый человек «не появится перед публикой с барабанным боем, балаганным шутовством и ярким флагом, он будет жить в нищете и может умереть с голоду наедине со своей музой»? Нет, на такой компромисс он не мог согласиться. Его путь — это путь Глинки: питать свое творчество народной музыкой. Кашкин писал по поводу его Первой симфонии, что «Чайковский в начале своей деятельности охотно пользовался народными песнями.,». Композитор никогда не забывал, что именно в народной музыке, ее образах и интонациях он всегда находил опору на том трудном пути, по которому первым пошел его духовный учитель — великий Глинка. Петр Ильич Чайковский определил истоки русской музыки образно и верно: «Вся она — в «Камаринской», подобно тому, как весь дуб в желуде! И долго из этого богатого источника будут черпать русские авторы…»
Что касается исполнения дорогого для него детища, то Чайковский продолжал надеяться. Переделав по замечаниям своих педагогов отдельные фрагменты симфонии, он еще раз представил сочинение на их суд. Однако ни тот ни другой снова не одобрили работу. Лишь вторую и третью части из всего четырехчастного симфонического цикла они признали достойными исполнения.
Третья часть, Скерцо, прозвучала в Москве под управлением Николая Григорьевича Рубинштейна в очередном концерте московского отделения РМО, в декабре 1866 года, а через два месяца он уже продирижировал двумя частями симфонии (Адажио и Скерцо) в Петербурге. Сочинение не в пример профессорам Петербургской консерватории полюбилось Николаю Григорьевичу, и 3 февраля 1868 года Первая симфония наконец была исполнена в Москве целиком. Произведение понравилось публике. «Этот вечер был первым настоящим триумфом молодого композитора, — писал Г. Ларош, — симфония имела огромный успех».
Так в Москве к молодому композитору пришел первый настоящий успех. Он безмерно окрылил его, но не вскружил голову. Современники вспоминали скромность Петра Ильича, часто бывавшего на симфонических собраниях в обществе двух-трех учеников — на хорах, присевшим на ступеньках, ведущих в верхнее фойе. А если публика требовала автора, выходил на сцену застенчиво и сконфуженно, словно неохотно, отвешивал неловкий поклон.
Исполнение Первой симфонии и Увертюры для симфонического оркестра принесло в Москве достаточную популярность автору этих произведений. И Николай Григорьевич, учитывая это, предложил Петру Ильичу продирижировать своим сочинением в концерте, устраиваемом в Большом театре в пользу голодающих — пострадавших от неурожая. Для участия в этом концерте, состоявшемся 19 февраля 1868 года, были приглашены лучшие артистические силы Москвы: певицы И. И. Оноре и А. Д. Александрова-Кочетова, виолончелист Б. Коссман, актеры Малого театра Н. А. Никулина и Г. Н. Федотова, И. В. Самарин и П. М. Садовский, другие известные артисты. Конечно, выступил и сам Н. Г. Рубинштейн. Чайковский продирижировал Танцами сенных девушек из оперы «Воевода», которую он только что закончил.
Впервые выступив в качестве дирижера перед широкой публикой, скорее не по собственному желанию, а по настоянию Рубинштейна, спустя несколько лет он признается сестре, что где-то подспудно в нем всегда жило желание дирижировать. «Я теперь вообще буду искать случаев появляться публично дирижером своих вещей. Нужно победить свою сумасшедшую застенчивость, так как, если мой план поездки за границу осуществится, нужно будет самому капельмейстерствовать».
Читая прессу, Чайковский не мог не заметить, что основная масса рецензий посвящалась прежде всего пианистам, а затем певцам и скрипачам. Дирижерское же искусство чаще всего отмечалось вскользь: обычно упоминалось «умелое» или «ловкое» управление оркестром тем или иным капельмейстером. Серьезного отношения и тем более анализа дирижерского искусства не существовало. Даже представляя столичному обществу Иоганна Штрауса, приехавшего из Вены дирижировать концертными сезонами, газетные хроникеры ограничили «музыкальную» характеристику знаменитого дирижера и композитора словами: «Он молодой человек небольшого роста, довольно приятной наружности, с оригинально расчесанными усами, но без бороды». Да и позже, когда Штраус стал кумиром петербургской публики, много сделав для пробуждения ее интереса к серьезной музыке, лишь изредка появлялось несколько строк о том, что у музыкантов его оркестра «удивительное единство и согласие» в исполнении, а у Штрауса-дирижера «музыкальное вдохновение, сообщавшееся оркестру и переходившее в ряды слушателей». Сами же слушатели, как правило, не интересовались именем стоящего за пультом дирижера. Поэтому редко можно было услышать вопрос: а кто дирижирует?
Вероятно, появление перед оркестром молодого композитора не было случайным. Он понимал гармоничное единство процесса создания музыки и ее исполнения, знал, сколь значительно зависят композитор и его творения от истолкования музыки исполнителем. Чтобы воспроизвести ее, надо понять идею произведения. Композитор желал, чтобы его музыка звучала так, как она задумывалась, создавалась и мыслилась сочинителем. Ту же проблему решали Вебер и Берлиоз, Лист и Вагнер, а в России — Балакирев и Антон Рубинштейн, когда брали в руки дирижерскую палочку. Ощутив необходимость предложить слушателям авторскую версию исполнения, именуемую интерпретацией, Чайковский не без внутреннего волнения встал за дирижерский пульт. Встал еще и потому, что много было в то время капельмейстеров старой формации, которых не беспокоили вопросы творческой индивидуальности автора, концепция и своеобразие исполняемого сочинения. Он хорошо понимал, что записанные композитором ноты — это еще не вся музыка. Поэтому для ее творческого воссоздания необходим или такой посредник, как талантливый дирижер, который может постигнуть суть исполняемого сочинения, или сам автор. И он решился.