«…Вышел Петр Ильич… и я с первого взгляда увидел, что он совершенно растерялся, — вспоминает присутствовавший на этом концерте Н. Д. Кашкин. — Он шел между местами оркестра, помещавшегося на сцене, как-то пригибаясь, точно старался спрятаться, и когда, наконец, дошел до капельмейстерского места, то имел вид человека, находящегося в отчаянном положении. Он совершенно забыл свое сочинение, ничего не видел в партитуре и подавал знаки вступления инструментам не там, где это было действительно нужно. К счастию, оркестр так хорошо знал пьесу, что музыканты не обращали внимания на неверные указания и сыграли «Танцы» совершенно благополучно…». Конечно, опытные оркестранты не только хорошо сыграли произведение, но и, как водится, достаточно посмеялись по этому поводу. Однако и промахи начинающего капельмейстера и юмористическая реакция на них музыкантов остались их общим маленьким секретом: в публике замешательства дирижера никто не заметил. Более того, в «Московских ведомостях» появилась заметка: «Третья часть концерта началась сочинением профессора консерватории П. И. Чайковского «Танцы из оп. «Воевода». В большом зале театра пьеса показалась нам еще эффектнее… Публика много аплодировала и несколько раз вызывала г. Чайковского».
Видимо, это выступление и стало тем рубиконом, который с большим волнением и с вполне понятными дирижерскими издержками все же перешел вступающий в пору творческой зрелости композитор. Преодолеть же врожденную застенчивость ему удалось не сразу. Прошли годы, пока Чайковский окончательно избавился от неуверенности и чувства неловкости за дирижерским пультом. И только тогда он стал в самом процессе управления оркестром находить для себя величайшее артистическое наслаждение. Но в тот день ему было необходимо прежде всего победить себя, свою робость и волнение.
Петр Ильич остался недоволен своим первым московским выступлением. После концерта он долго переживал свою, как ему казалось, неудачу, которую со стороны никто не заметил.
Чайковский не стремился к публичному успеху за дирижерским пультом на концертной эстраде, не жаждал громкой славы и шумных оваций. Всей своей жизнью он утверждал, что искусство отнюдь не пустое развлечение. И он мог бы, как Бальзак, сказать, что идейная убежденность художника делает его «равным государственному деятелю, а быть может, и выше его…». Но для этого, пишет автор «Человеческой комедии», нужна «полная преданность принципам». Свои художественные принципы и убеждения Чайковский непрестанно отстаивал всю жизнь.
«Ах, Модинька, чувствую потребность излить в твое артистическое сердце мои впечатления. Если бы ты знал, какая певица и актриса Арто!! Еще никогда я не был под столь сильным впечатлением артиста, как на сей раз. И как мне жаль, что ты не можешь слышать ее и видеть! Как бы ты восхищался ее жестами и грацией движений и поз!»
Даже такое доверительное и эмоциональное послание младшему брату не выражает вполне тех романтических чувств, которые захватили молодого композитора в ту знаменательную для него весну. Один раз на своем жизненном пути он встретил ту, которую неосознанно ждал и которая воплотила в себе его идеал, — Дезире Арто, вероятно, могла составить его счастье. Она покорила Петра Ильича не только своим обликом, но безусловным талантом и тонкой душевной организацией.
Певица Маргерит Жозефин Дезире Арто в 1868 году была приглашена в Москву в итальянскую оперную труппу. Француженка по национальности, она родилась и получила музыкальное образование в Париже, где ее педагогом по вокалу была знаменитая Полина Виардо, которую, встретив однажды, на всю жизнь полюбил Тургенев. Любимая женщина так и не стала женой русского писателя, однако отношения их сохранили чистоту и прелесть истинной дружбы.
Теперь ее ученица встретилась в России с Чайковским. Это произошло поздно вечером на артистическом ужине, устроенном восторженными почитателями певицы после ее бенефиса на сцене Большого театра. Чайковский был восхищен ее блестящим вокальным стилем, виртуозностью пения, отточенностью фразировки и удивительной выразительностью созданного на сцене образа. Искусство Дезире Арто высоко ценили Мейербер и Берлиоз. Театры Италии, Франции, Англии, Германии, Польши с радостью приглашали ее участвовать в спектаклях. Но, пожалуй, самый восторженный прием ей оказала московская публика. «Для многих из тогдашней музыкальной молодежи, прежде всего для Петра Ильича, — свидетельствует Ларош, — Арто явилась как бы олицетворением драматического пения, богиней оперы, соединившей в одной себе дары, обыкновенно разбросанные в натурах противоположных». Вместе с тем профессионалы отмечали и ее высокую музыкальную культуру. «Интонировавшая с безукоризненностью фортепиано и обладавшая превосходной вокализацией, она ослепляла толпу фейерверком трелей и гамм, и должно сознаться, что значительная часть ее репертуара была посвящена этой виртуозной стороне искусства; поднимала и низменную подчас музыку на высокий художественный уровень», — писал, в частности, Г. Ларош.
Еще не отрешившись от волшебства театрального действа, Чайковский вошел в ярко освещенный зал. Окруженная почитателями и поклонниками, в скромном вечернем туалете, Дезире Арто ничуть не была похожа на ту блистательную героиню, которая всего полчаса назад на сцене казалась такой недоступной и величественной. Чайковский ожидал встретить оперную диву, а увидел изящную молодую женщину с неправильными, но удивительно привлекательными чертами лица. Но при этом (прав Ларош!) «она покоряла сердца и мутила разум наравне с безукоризненной красавицей. Удивительная белизна тела, редкая пластика и грация движений, красота рук, шеи были не единственным оружием: при всей неправильности лица в нем было изумительное очарование…».
Чайковского представили Арто. Слегка смутившись, он наклонился и поцеловал ее руку. Выпрямившись, взглянул в добрые, внимательные и ласковые глаза и понял, что Дезире Арто покорила его не только как певица, но и как женщина.
После ужина, направляясь к дому, он все время слышал ее голос. Шел и повторял про себя ее имя. Да ведь имя Дезире по-французски означает «желанная»! С этого вечера он постоянно вспоминал встречу с этой очаровательной женщиной. Но он не знал, что и она обратила на него внимание.
Еще находясь под впечатлением этого знакомства, Чайковский выехал на две недели по делам в Петербург.
Директор Московской консерватории ценил талант своего педагога, понимал, что ему для решения творческих и различных жизненных проблем необходимо отлучаться из Москвы, и не препятствовал частым поездкам в Петербург. В «граде Петра» композитор пробыл две недели и, по его словам, «время… провел очень приятно». Он встретился наконец с композиторами «Могучей кучки». Ведь с главой кружка он познакомился в начале 1868 года, когда Мидий Алексеевич Балакирев приезжал в Москву, а с идеологом и пропагандистом сообщества петербургских композиторов Владимиром Васильевичем Стасовым — еще в конце прошлого, 1867 года.
Первая встреча произошла 28 марта 1868 года в доме № 84 на Невском проспекте, в квартире Римского-Корсакова. Чайковский, по словам Н. А. Римского-Корсакова, «оказался милым собеседником и симпатичным человеком, умевшим держать себя просто и говорить как бы всегда искренне и задушевно. В первый вечер знакомства, по настоянию Балакирева, он сыграл нам 1-ую часть своей симфонии, весьма понравившуюся нам, и прежнее мнение наше о нем переменилось и заменилось более симпатизирующим, хотя консерваторское образование Чайковского представляло все-таки значительную грань между ним и нами…». Последним словам не приходится удивляться: члены балакиревского кружка активно противостояли академическому направлению в музыке, центрами которого были Русское музыкальное общество и консерватория во главе с А. Г. Рубинштейном, чьим воспитанником был приехавший из Москвы Петр Ильич. «Балакиревцы» критиковали «консерваторов» за чрезмерную приверженность к классическим традициям и проявляющееся порой непонимание национального своеобразия русской музыки. В пылу полемики члены «Могучей кучки» ставили под сомнение необходимость профессионального образования, как сковывающего во многом творческую инициативу композитора. Поэтому не случайно Чайковский представлялся им поначалу неким «идейным» врагом. Но жизнь рассудила иначе: исторически одновременно и «балакиревцы» и Чайковский делали одно дело, создавая бесценный фундамент русской музыки и продолжая заветы великого Глинки, которого они одинаково почитали. Идя разными дорогами, исповедуя порой несхожие творческие принципы, они вместе создавали музыку глубоко демократическую.