Чайковский провожал Арто. Поезд был уже подан. Обняв Петра Ильича, она не шевелилась, думая о чем-то своем… Может быть, вспоминала минуты счастья, а может быть, молчала потому, что боялась сказать правду — принятое ею новое, иное решение. Затем она вошла в вагон, и через минуту Петр Ильич увидел ее у окна. Время как будто остановилось — они смотрели друг на друга. Раздался длинный гудок паровоза, поезд тронулся. Словно что-то предчувствуя, Чайковский долго глядел ему вслед.
Петр Ильич покинул перрон не сразу. В нем теснились противоречивые мысли и чувства. Уверенность в счастье, о котором мечтал, постепенно таяла, но надежда все еще оставалась.
Был январь 1869 года. В Большом театре после отъезда итальянской труппы каждый день шли репетиции и спевки оперы «Воевода». Автор не раз помогал певцам и хору в разучивании партий. «Опера идет покамест плохо, — оценивал Петр Ильич этот этап постановочной работы, — но все относятся к ней с большим старанием, так что можно надеяться на порядочные результаты». Согретый вниманием к себе со стороны артистов и музыкантов театра, находясь в состоянии творческого подъема в связи с постановкой «Воеводы», композитор начал сочинять следующую оперу. Это была «Ундина» на сюжет немецкого романтика Фридриха де Ламотт Фуке в переводе В. А. Жуковского. Либретто оперы написал В. А. Соллогуб. В течение января им было сделано немало музыкальных эскизов и созрел общий драматургический план произведения. Работа явно спорилась. Не было только писем от Дезире. Чайковский начинал все сильнее сомневаться в благополучии своих личных планов, и сердце его сжималось. За него переживали и родные в Петербурге.
Понимая их волнение, он сдержанно сообщает брату Анатолию: «Касательно известного тебе любовного пассажа, случившегося со мной в начале зимы, скажу тебе, что очень сомнительно, чтоб мое вступление в узы Гименея состоялось. Это дело начинает несколько расстраиваться». Как видно, надежда постепенно оставляла его. Вероятно, он думал, что время понемногу успокоит чувства и спустя много месяцев, а может быть и лет, каждый из них сам решит свою судьбу. Но то, что он узнал уже через несколько дней, потрясло его своей абсолютной неожиданностью.
Придя домой, он застал там Рубинштейна, который сообщил ему, что в Варшаве Арто вышла замуж за певца-баритона Мариано Падилья-и-Рамос.
— Ну не прав ли я был, — с пафосом изрек Николай Григорьевич, — когда говорил тебе, что не ты ей нужен в мужья?! Вот ей настоящая партия, а ты нам, пойми, нам, России нужен, а не в прислужники знаменитой иностранке.
Ответа на свою, наверное, искреннюю; но высокопарную тираду Рубинштейн не услышал. Чайковский побледнел и молча вышел.
Петр Ильич глубоко переживал разрыв, но совсем не так, как думали друзья, расстроившие помолвку. «Через несколько дней его уже узнать нельзя было». Внешне «опять довольный, спокойный и всецело занятый одной заботой — творчеством», — вспоминает артист Большого театра де Лазари. А сам композитор в это время признается: «…единственное спасение в душевном горе — это работа». Целиком отдавшись творчеству, Чайковский старался успокоить свое страдающее сердце.
«Нужно знать подробности наших отношений с ней, чтобы иметь понятие о том, до какой степени эта развязка смешна», — пишет Чайковский брату Модесту, который с каждым годом становился для него все более духовно близким. Действительно, подробности почти трехмесячного его знакомства со знаменитой певицей, в результате которого они стали женихом и невестой, приводят к одной мысли: Арто не просто поддалась нажиму многочисленных «советчиков». А может быть, «доброжелатели» и «советчики» поведали ей о том, что жених имел «потерянную репутацию» и страдал тайным пороком, о котором поговаривали в Москве как о дурной наклонности.
К счастью, в течение первых дней после неожиданного и печального для Чайковского известия происходили события столь значительные, что они не только отвлекли Петра Ильича от тяжелых переживаний, но даже дали ему уверенность и ощущение собственной значимости в том главном, ради чего он жил. Буквально через два-три дня в пурпурно-золотом зале Большого театра состоялась долгожданная премьера его первой оперы — «Воевода». 30 января 1869 года стало днем рождения еще одного русского оперного композитора. Спектакль очень понравился публике: под рукоплескания и овации автор пятнадцать раз выходил на сцену. Да и сам он тогда считал, что опера «имела блестящий успех». Радовался автор либретто А. Н. Островский, радовались и друзья молодого композитора. Отмалчивался и как-то странно держал себя Ларош, мнение которого Петр Ильич хотел бы знать в первую очередь. Неделю спустя он с удивлением прочел в «Современной летописи»: «РЛузыка г. Чайковского, колеблющаяся между немецким (преобладающим) и итальянским стилями, более всего чужда русского отпечатка… Опера Чайковского богата отдельными музыкальными красотами. Но в общем драматическом ходе она обличает в композиторе ограниченную способность применять к разнообразным задачам слова и ситуации, отсутствие русского народного элемента и неумение или, вернее, нежелание подчинить оркестр голосам и выяснить последние не для эгоистических, виртуозных целей, а ради требования поэтического смысла» и т. д.
Пройдет десять лет, и Чайковский, всегда критически разбиравший свои работы по прошествии времени, скажет о себе с чрезмерной суровостью: «…«Воевода», без всякого сомнения, очень плохая опера».
Тогда же он ждал от своего друга и подлинно глубокого анализа своей музыки и человеческой поддержки, которая была столь необходима: ведь это первая опера в его жизни. Особенно непонятны и обидны для Петра Ильича были несправедливые оценки и обвинение в отсутствии в его музыке русского народного элемента и фольклора. За предельной «принципиальностью» он почувствовал какое-то недоброжелательство и, похоже, личный выпад. За сим последовало объяснение, удивительное и странное после стольких лет дружбы — почти «на пистолетах»:
— Вы получили, Петр Ильич, мою статью? — спросил не совсем дружеским тоном Ларош.
— Да, я получил ее, — ответил Чайковский и тут же добавил: — Изорвал и бросил в печку, как вы того заслуживаете, — закончил он твердо.
Чайковский, при всей мягкости, в сложных и острых жизненных ситуациях всегда проявлял удивительную самостоятельность и мужество. Когда возникла необходимость переезда из Петербурга, где он прожил пятнадцать лет и где были его родные, в Москву, он не колебался, так как в Москве увидел перспективы развития своего дарования и пути становления собственного композиторского стиля. Столь же определенно Петр Ильич прореагировал и на не совсем мотивированную резкую критику своего друга, которому долго не мог простить такой небрежности в глубоких и доверительных личных отношениях.
Лишь через два года друзья смогут до конца разобраться, кто прав, а кто виноват. Но, вновь объединившись после этой размолвки, они пойдут по жизни вместе как друзья и единомышленники до самого ее конца.
…Опера «Воевода» в течение месяца после премьеры прошла на сцене Большого театра еще три раза, а 15 февраля 1869 года под управлением Н. Г. Рубинштейна состоялось первое исполнение и другою его нового сочинения — симфонической поэмы «Фатум».
Петр Ильич с вниманием, трепетом и с почти физическим напряжением вслушивался в музыку. Предчувствия, столь явно прозвучавшие в поэме, сбылись: фатум оказался сильнее мечты о счастье. Нетрудно представить, какие мысли и воспоминания нахлынули на автора, когда он слушал свой «Фатум», где каждый аккорд напоминал о недавно прочувствованном и пережитом. Поэтому едва ли он мог тогда взглянуть на эту работу со свойственным ему критическим к себе отношением. «Пишу тебе это письмо ночью после концерта… — сообщал Петр Ильич брату Анатолию. — Исполнялась в первый раз моя фантазия «Фатум». Это, кажется, лучшее, что я до сих пор написал, по крайней мере, так говорят другие». Его друзья, конечно же, почувствовали, что композитор «вложил» себя в эту музыку, а потому их не могла не тронуть ее драматичность, за которой они угадывали и приметы автобиографические. Но была ли поэма «Фатум» действительно лучшим из того, что было написано?