Разумеется, Первая симфония «Зимние грезы» была наиболее ярким сочинением тех лет. Только теперь мы воспринимаем ее в ряду симфоний, из которых последняя — недосягаемый шедевр мирового симфонизма.
А что же «Фатум»? Приходится признать, что эта фантазия, отразив, по всей видимости, драматический этап жизни автора, в тот период была ему просто дороже и ближе. Поэтому композитор оценил ее столь высоко и, по существу, предвзято. Пройдет немного времени, и Чайковский разочаруется в своем сочинении, которое когда-то посчитал лучшим из того, что было сделано, и уничтожит его, использовав лишь небольшую медленную, лирическую ее часть в опере «Опричник».
Хотя Петра Ильича, без сомнения, радовал успех его произведений у московской публики, он не прекращал постоянной напряженной работы. Если же случалось, что в какой-то момент у него не было сюжета или темы для творческого выражения, то он мучительно искал их. Поэтому, когда на концерте звучали трагические аккорды фантазии «Фатум», дома на столе лежали раскрытые нотные страницы уже начатой трехактной оперы «Ундина». Петр Ильич занимался ею, по его словам, «очень усердно». В апреле уже были готовы черновые эскизы, а к июню вся опера была оркестрована и представлена в театр. Но дирекция императорских театров не приняла «Ундину» к постановке. Вторая опера Чайковского никогда не будет поставлена на сцене, и спустя четыре года композитор уничтожит партитуру.
Горестная весть пришла в Россию: в марте 1869 года в Париже скончался Гектор Берлиоз. На экстренном симфоническом собрании РМО в его память Чайковский слушал Реквием великого композитора. Совсем недавно, когда Петр Ильич был в Париже, он был еще жив… А сейчас, словно монумент своему создателю, возносится ввысь его музыка — величественная, как готический собор. «Как эта вещь хороша!» — поделился своим восторгом Чайковский с Балакиревым.
Общие художественные интересы и взаимная симпатия согревали крепнущие дружеские отношения Чайковского и Балакирева. Поэтому, когда пришло известие об отстранении Мидия Алексеевича от управления концертами РМО в Петербурге, Петр Ильич принял эту весть с возмущением и 4 мая 1869 года в «Современной летописи» поместил гневную отповедь в адрес дирекции Русского музыкального общества. Он писал: «Чем менее этот артист найдет поощрение в тех сферах, откуда обрушился на него декрет об остракизме, тем с большим сочувствием отнесется к нему публика… г. Балакирев может теперь сказать то, что изрек отец русской словесности, когда получил известие об изгнании его из Академии наук: «Академию можно отставить от Ломоносова, — сказал гениальный труженик, — но Ломоносова от Академии отставить нельзя».
Статья Чайковского произвела на прогрессивную часть общества и на членов балакиревского кружка, как вспоминал Римский-Корсакоз, «самое приятное впечатление своею теплотою и сильным тоном». Как Чайковский, приезжая в Петербург, не упускал возможности повидать Балакирева, так и Милий Алексеевич в свою очередь, посещая Москву, искал встречи с Петром Ильичем. Одна из них, в августе 1869 года, оказалась для Чайковского поистине счастливой.
Они встретились втроем — Чайковский, Балакирев и Кашкин — и решили провести досуг в Подмосковье. Общение с природой всегда затрагивало какие-то особые струны в чуткой душе Петра Ильича. И в этот раз он шел рядом со своими друзьями, вдыхая неповторимый аромат леса, в котором смешались запахи нагретой листвы, сосновой хвои и оставшихся после зимы прелых листьев. Беседуя с друзьями, Чайковский временами уходил в себя; вновь, как мираж, возникали воспоминания об ушедшей навсегда любви… Вдруг Балакирев, решительно и настойчиво вовлекая Чайковского в разговор, предложил композитору шекспировский сюжет — «Ромео и Джульетта» — для программного симфонического произведения — увертюры. От неожиданности Чайковский остановился… Ведь на эту тему уже написана драматическая симфония Берлиоза и опера Гуно; Беллини создал оперу под названием «Монтекки и Капулетти». Петра Ильича охватило волнение: вот тот сюжет, который так созвучен его настроению, и неважно, что любовная драма двух юных сердец уже нашла свое воплощение в музыке других композиторов. Он напишет ее по-своему — так, как он ее чувствует!
Увидев, что Петр Ильич загорелся его идеей, Милий Алексеевич, как обычно, в силу своего темперамента и искренней заинтересованности принялся составлять драматургический план увертюры, стараясь учесть все детали сюжета. Однако Чайковский не сразу принялся за сочинение музыки: «Ундина» отняла много сил, к тому же осмысление шекспировского сюжета требовало времени и размышлений.
Прошло чуть больше месяца со дня памятной прогулки, и композитор приступил к работе над увертюрой. Когда он начал сочинять первые такты этой музыкальной драмы, то уже знал, что в Москву на очередные гастроли приезжает итальянская труппа, а с ней и Дезире Арто.
Полный тревожных предчувствий, Петр Ильич пишет брату Анатолию: «Скоро мне предстоит свидание с Арто, она здесь будет на днях, и мне, наверное, придется с ней встретиться… Эта женщина сделала мне много вреда… но тем не менее меня влечет к ней какая-то необъяснимая симпатия до такой степени, что я начинаю с лихорадочным нетерпением поджидать ее приезда». И вскоре он сообщает сестре: «Приехала в Москву моя бывшая невеста…»
Петр Ильич много раздумывал о своем чувстве к Дезире. А может быть, это просто дым, как говорил Литвинов, герой полюбившегося ему тургеневского романа? «Все дым и пар… все как будто беспрестанно меняется, повсюду новые образы, явления бегут за явлениями, а в сущности, все то же да то же: торопится, спешит куда-то — и все исчезает бесследно, ничего не достигая: другой ветер подул — и бросилось все в противоположную сторону, и там опять та же безустанная, тревожная и ненужная игра. Дым… дым и пар… и больше ничего».
Они встретились как чужие: она, словно бы играя роль, казалась веселой и спокойной; он держал себя так, как будто бы ничего не было — ни любви, ни помолвки. Но, видно, им обоим дорого давались эти усилия, и каждый из них наверняка пережил тяжелые минуты. Однажды это открылось Н. Д. Кашки-ну, сидевшему рядом с Чайковским в Большом театре на впервые дававшейся в очередном сезоне опере «Фауст»: «Он закрылся биноклем и не отнимал его от глаз до конца действия, но едва ли много мог рассмотреть, потому что у него самого из-под бинокля катились слезы, которых он как будто не замечал». Придя домой из театра, Петр Ильич взял перо и поведал брату: «…пела Арто и была так хороша, как никогда».
Да, он остался один. Но перед ним лежала партитура увертюры-фантазии «Ромео и Джульетта», в которой он выразил свои чувства в волшебной и неповторимой мелодии, одной из красивейших в мире, имя которой — шедевр!
Негромко, словно издалека, величаво и несколько мрачно звучит хорал духовых инструментов в низком регистре. Это вступление — интродукция, в которой Чайковский хотел «выразить одинокую, стремящуюся мысленно к небу душу…». Она воссоздает образ монаха Лоренцо, философски воспринимающего мир и любовь как великий дар природы.
Развивающееся драматическое действие связано с появлением главной темы увертюры — символа непримиримой вражды и жестокого столкновения двух семейств — Монтекки и Капулетти. В музыке зримо воссоздается картина вооруженного столкновения враждующих кланов, звон клинков и шум сражения, в котором погибает брат Джульетты — Тибальд.
Несколько красочных и выразительных гармоний постепенно вводят слушателя в другую сферу чувств — в прекрасный мир любви и упоительного счастья. В «золотой» тональности ре-бемоль мажор возникает полная чистоты и нежности тема — мелодия любви двух юных сердец — Ромео и Джульетты. Друзья Чайковского по балакиревскому кружку с восторгом слушали и обсуждали мелодию. «Это одна из лучших тем всей русской музыки! — восклицал Римский-Корсаков. — До чего она вдохновенна! Какая неизъяснимая красота, какая жгучая страсть!» С радостным удовлетворением Балакирев отмечал в ней «негу и сладость любви». Стараясь полнее определить непреходящую художественную ценность лирической темы, Ларош писал, что она «принадлежит к тем неотразимо чарующим напевам, от действия которых не может освободиться слушатель, каково бы ни было направление его вкуса или настроение его духа». А много позже, когда следующее поколение композиторов будет оценивать великое наследие Чайковского, Глазунов скажет: «Так выразить беззаветную любовь юной четы, как про это пропел, а не сочинил Чайковский в «Ромео», никому из композиторов не удавалось».