Апухтину очень нравился романс своего друга, но и это не пробудило его от «творческой спячки» и не убавило у него пессимизма в жизни. Пробовал ли Чайковский как-то вернуть к жизни своею однокашника?
Петр Ильич еще в конце шестидесятых годов обратился в письме к поэту с настоятельной рекомендацией вновь заняться литературой. И что же? Ответ не замедлил прийти, но какой: «…ты… как наивная институтка, продолжаешь верить в труд, в борьбу! Странно, — пишет он издевательски, — как ты еще не помянул о прогрессе. Для чего трудиться? С кем бороться? Пепиньерка милая, убедись раз навсегда, что труд есть иногда горькая необходимость и всегда величайшее наказание, посланное на долю человека». Далее поэт «философствует» о том, что занятие, выбранное по вкусу и склонности, не есть труд. «Недурен также совет заняться литературой», — иронизирует Апухтин, похоже полностью потерявший веру в созидающие силы народа, эволюцию общественного сознания и активную роль искусства, в частности литературы.
Храня в памяти дорогую для них юность, Чайковский и Апухтин все дальше отдалялись друг от Друга…
Большой радостью явилось для Петра Ильича примирение с консерваторским другом Германом Ларошем. Во время неожиданной размолвки оба не переставали уважительно относиться друг к другу, явно переживая происшедший разрыв. Петр Ильич не забывал, что именно Ларошу он во многом обязан расширением своего музыкального кругозора, обширными познаниями в других видах искусства. Ларош в свою очередь понимал, что его друг бесконечно талантлив, обладает удивительным художественным чутьем и способностью сопрягать эмоциональный настрой с аналитичностью мышления. Вот почему он с таким вниманием относился к оценкам Петра Ильича во всех вопросах искусства и жизни. Именно по совету Чайковского Ларош занялся музыкально-критической деятельностью, что возымело свое влияние и на самого «советчика». Петр Ильич тоже взял в руки перо критика и, по его собственным словам, «стал фельетонистом», хотя тут же о шутливо прокомментировал: «единственно из само-отвержения», ибо друзья ленятся, «а других пускать не хочется». Решение стать музыкальным хроникером при значительной консерваторской нагрузке и все более увеличивающейся творческой занятости было вызвано настоятельной потребностью отстаивать и защищать свои художественные и гражданские принципы, своих единомышленников в искусстве от так называемого официального мнения, а порой и от необъективных нападок со стороны недостаточно профессионально и вульгарно мыслящих рецензентов. Вот почему свою первую публикацию в печати он посвятил Римскому-Корсакову — еще до знакомства с ним. В «Современной летописи» № 8 за 1868 год в статье «По поводу «Сербской фантазии» г. Римского-Корсакова» он не только защищает его произведение от «не вполне компетентного» рецензента газеты «Антракт», но и представляет совсем еще молодого автора, произнося в его адрес пророческие слова: «Римский-Корсаков еще юноша… перед ним целая будущность, и нет сомнения, что этому замечательному даровитому человеку суждено сделаться одним из лучших украшений нашего искусства». Петр Ильич на собственном опыте испытал, как важна поддержка для начинающего художника, как она его окрыляет. Он слишком хорошо знал, какие глубокие раны, а порой и творческую апатию вызывает несправедливо резкая и недоброжелательная критика.
Знаменательно, что следующее выступление Петра Ильича в печати оказалось также связано с петербургским кружком музыкантов. На этот раз — с именем самого руководителя. В мае следующего года в той же «Современной летописи» он опубликовал памфлет «Голос из московского музыкального мира». Горечью и ядовитым сарказмом полны строки этой статьи, адресованной тем высоким покровителям искусства, которые готовы были запретить даже склонность к национальной музыке.
К этому периоду относится и его пламенная статья в защиту Балакирева. Возмущенный отстранением Милия Алексеевича от дирижерской деятельности в концертах Русского музыкального общества, Чайковский писал: «Этот артист очень скоро приобрел себе почетную известность как пианист и композитор. Полный самой чистой и бескорыстной любви к родному искусству, М. А. Балакирев заявил себя в высшей степени энергическим деятелем на поприще собственно русской музыки. Указывая на Глинку как на великий образец чисто русского художника, М. А. Балакирев проводил своей артистической деятельностью мысль, что русский народ, богато одаренный к музыке, должен внести свою лепту в общую сокровищницу искусства».
Раскрывая перед читателями то значение, которое имел музыкант как член РМО, Петр Ильич напоминал особо важные факты его деятельности.
Выступление в печати московского композитора имело большой общественный резонанс, и статья полностью была перепечатана в «Санкт-Петербургских ведомостях».
В 1871 году, после отъезда Германа Августовича Лароша в Петербург, Петр Ильич был приглашен постоянным обозревателем периодического издания «Современная летопись». А со следующего года стал постоянно сотрудничать в музыкально-критическом отделе газеты «Русские ведомости».
Воспитанный на литературной критике Белинского, Добролюбова и Чернышевского, великолепно знающий музыкально-критические и музыкально-литературные этюды, рецензии и публицистические статьи Одоевского и Серова, он сумел блестяще и убедительно выразить в литературной форме свои суждения о разносторонней музыкальной жизни Москвы.
Став рецензентом, Петр Ильич четко осознавал свою просветительскую миссию — ту роль, которую должен был сыграть в определении общественного мнения. Он понимал и ответственность свою в защите дела музыкального просвещения, в области национального искусства, поскольку был глубоко убежден в творческих силах русского народа.
О своем понимании задач, стоящих перед критиком, Чайковский писал с ясной определенностью в первой же статье: «..голос серьезной критики впервые послышался лишь месяца три назад на страницах «Русского вестника» под пером г. Лароша. По если, кроме только что названного писателя, нет или почти нет в русской печати представителей рациональной философско-музыкальной критики, то в достаточном количестве имеются как в Петербурге, так и у нас присяжные рецензенты, периодически сообщающие публике свои личные впечатления. От них мы можем требовать только одного: чтобы своих, часто весьма смутных, впечатлений они не передавали читателям в форме решительных, не подтвержденных никакими доводами приговоров. Читатель должен знать, что если рецензент заблуждается, то заблуждается честно; он мог не понять, но он должен был хотеть понять».
Шестьдесят раз давал публикации в газетах Петр Ильич, посвящая их музыкальному театру — итальянской и русской операм Большого театра, концертной жизни Москвы — симфоническим и камерным собраниям Русского музыкального общества. Предметом размышлений и критических оценок Чайковского-рецензента были оперы русских композиторов — Глинки, Даргомыжского, Серова, западноевропейских — Моцарта, Бетховена, Вебера, Мейербера и Верди… Многие из его фельетонов были посвящены исполнению в концертах симфонической, камерно-инструментальной и вокальной музыки Бетховена, Шумана, Шуберта, Берлиоза, Листа, Шопена, Мендельсона, Брамса.
Вопросы исполнительского искусства Чайковского-критика волновали не меньше, чем собственно музыкальные произведения. Пианисты и дирижеры Антон и Николай Рубинштейны, Ганс Бюлов, скрипачи Ауэр, Бродский, Вьетан и Лауб, пианисты Танеев, Есипова и Тиманова, певицы Александрова-Кочетова и Лавровская, Арто, Нильсон и Патти, многие другие прославленные или только начинающие свои выступления музыканты — вот герои его статей.
Вслед за Одоевским и Серовым Чайковский страстно отстаивал право на существование национальной оперной музыки и национального оперного театра. Поэтому он многократно выступал против засилья итальянской оперы в России, особенно в Москве, изливая свое негодование по поводу позорного уничижения русской оперы. «Я готов согласиться, что уважающей себя столице неприлично обходиться без итальянской оперы, — писал он. — Но, в качестве русского музыканта, могу ли я, слушая трели г-жи Патти, хоть на одно мгновение забыть, в какое унижение поставлено в Москве наше родное искусство, не находящее для приюта себе ни места, ни времени? Могу ли я забыть о жалком прозябании нашей русской оперы в то время, когда мы имеем в нашем репертуаре несколько таких опер, которыми всякая другая уважающая себя столица гордилась бы как драгоценнейшим сокровищем?»