Перед взором мальчика за кремлевскими стенами, что были украшены остроконечными башнями и протянулись более чем на два километра, предстали старинные палаты с разноцветными крышами, только что отстроенный Большой Кремлевский дворец, а рядом в желто-красных лучах осеннего солнца сверкали с горделивым торжеством многочисленные главки церквей и золоченые купола величественных соборов. Центром этого яркого и удивительно радостного праздника красок была высоко уходящая в небо белоснежная, с золотым верхом, колокольня Ивана Великого со звонницей из восемнадцати колоколов. Как же сладко сжималось и замирало сердце юного музыканта, когда ему довелось услышать гудение и праздничный перезвон всех «сорока сорокой» церквей древней столицы России.
«Матерь русских городов», как издревле называли Москву, оставила самые приятные и радостные воспоминания у детей Чайковских. Однако для родителей, имевших целью решить вопрос дальнейшей службы Ильи Петровича, столь дальняя и продолжительная поездка оказалась крайне неудовлетворительной. «Здесь их ожидали неудачи и тяжелые впечатления, — со всей откровенностью напишет об этом позже Модест Ильич. — Во-первых, Илья Петрович, доверив еще в Воткинске одному лицу тайну делаемых ему блестящих предложений, узнал в Москве, что вероломный приятель злоупотребил доверием и успел уже сам занять его место, а, во-вторых, тотчас по приезде господствовавшая тогда эпидемия холеры прокралась в их дом…
Всё вместе: и неопределенность положения, в котором очутилась семья, и отсутствие Ильи Петровича, который, узнав неприятную новость, поспешил в Петербург, и мрачный призрак холеры — сделали пребывание в первопрестольной тяжелым и нерадостным».
В связи со сложившимися обстоятельствами время нахождения в старой столице пришлось ограничить. «Мы в Москве уже более трех недель… Здесь я видел многое, чего никогда прежде не видал», — рассказывает переполненный впечатлениями Петя в письме к Фанни Дюрбах в конце октября. Когда он писал, семья Чайковских уже собиралась в дорогу. Вскоре, в самом начале ноября, почтовый дилижанс повез Александру Андреевну с детьми на север — в Петербург.
Дорога от старой столицы на Москве-реке до новой столицы Российского государства на Неве представляла собой полотно, покрытое щебнем из разбитых вручную булыжника и других камней. На всем ее протяжении стояли почтовые станции, где меняли уставших лошадей и где утомившиеся от езды пассажиры могли оглохнуть и выпить чаю из большого самовара. По этой по тем временам достаточно благоустроенной дороге туда и обратно двигались десятки почтовых дилижансов, запряженных тройкой, а то и четверкой лошадей, перевозивших в год до девяти тысяч человек.
В одном из них вместе с семьей и проделал свое первое путешествие между двумя столицами будущий композитор. Тогда он и не подозревал, что еще много раз ему придется преодолевать это расстояние, пересекать поля и реки, спеша на премьеры и исполнение своих сочинений, на встречи с родными и друзьями. Только ездить он будет уже по железной дороге, или, как ее тогда называли, «чугунке». В то время она лишь строилась и была открыта лишь через три года, в 1851 году. А пока лошади, хотя и не так быстро, приближали путешественников к городу, ставшему для России «окном к Европу», способствовавшему вхождению ее в живую и тесную связь с общеевропейской жизнью и культурой.
Разница между Москвой и Петербургом была весьма заметной. Уже при въезде в город бросалась в глаза совсем иная, регулярная планировка улиц и магистралей. В отличие от городов Древней Руси, развивавшихся стихийно в течение длительного времени, северная столица создавалась по заранее утвержденному плану застройки, с учетом пожеланий ее основателя Петра I.
Для Александры Андреевны Петербург был родиной: здесь жили ее родные, друзья и знакомые. Поэтому, пока семья добиралась до нового места жительства, находившегося на северном берегу Невы, она давала пояснения, рассказывала о городе детям, удивленным столь резкими и неожиданными для них различиями между двумя столицами России.
Направляясь к Васильевскому острову, где недалеко от здания Биржи, в доме Меняева, снял квартиру Илья Петрович, они увидели и окраины Петербурга и его центральную часть. Всюду вместо кривых и узких московских улиц, переулочков и тупиков поражали глаз широкие, уходящие вдаль проспекты, широкие площади, застроенные величественными зданиями и дворцами.
Но не только архитектурный облик Санкт-Петербурга отличал его от первопрестольной. Из окон экипажа путешественники видели и жителей города, число которых уже тогда превысило полмиллиона. Бросался в глаза их порой подчеркнуто европейский, в отличие от москвичей, облик. Конечно, люди труда и в Петербурге, и в Москве, и в других городах России вряд ли заметно отличались друг от друга по своему внешнему виду. Такими же Петя видел их в Воткинске. Но здесь, в новой столице, особенно в ее центральной части, тон задавала респектабельная и богатая публика. Это были влиятельная аристократия, многочисленное блестящее гвардейское офицерство, высокопоставленное столичное чиновничество, генералы, дипломаты и зарубежные гости, прибывшие в Россию по делам службы, на постоянную или временную работу, а то и просто в поисках счастья и удачи.
Все это промелькнуло перед путниками как в калейдоскопе. И Петя, и двое его братьев, каждый соответственно своему возрасту, удивлялись быстро сменяющимся в окнах экипажа картинам. Но когда они приблизились к широкой и полноводной Неве, въехали на мост, отделявший их от нового жилища, дух у них перехватило! Справа от моста они увидели вознесшийся в небо шпиль Петропавловской крепости, а слева, в легкой свинцовой дымке, — десятки стоящих у причалов и на якорях кораблей, готовящихся выйти в море из уже замерзающей реки. На их высоких мачтах развевались разноцветные флаги европейских держав.
За мостом на высоком гранитном подиуме возникло многоколонное здание Биржи. Где-то рядом их новая квартира. Коляска вскоре остановилась у большого каменного трехэтажного дома. В этом неуклюжем на вид доходном доме, одной стороной выходящем к Неве, а другими — на Биржевую линию, Биржевой и Волховский переулки, и расположилась на жительство семья Чайковских.
Прошло первое волнение, связанное с переездом. И хотя воспетый Пушкиным «юный град, полнощных стран краса и диво», продолжал удивлять и поражать своими масштабами и великолепием, сердечного чувства к себе у детей Чайковских он не вызывал. Вероятно, это было связано с тем, что их прибытие в Петербург состоялось глубокой осенью, когда город часто заливают дожди с мокрым снегом и с залива дует холодный, сырой ветер. Да и городская петербургская квартира после просторного двухэтажного боткинского дома показалась им мрачной и неуютной. Особенно переживал это чуткий ко всяким переменам Петя.
Жизнь в маленьком провинциальном Воткинске, все более отдаляясь во времени, приобретала особое очарование, вызывая щемящие душу воспоминания. Ведь там осталась милая его сердцу Фанни, там его окружали простор и приволье, там была незабываемая оркестрина и ставший близким другом рояль. Потому-то «безмятежное и светлое прошлое в воображении мальчика стало еще краше, еще идеальнее, тоска по нем острее», — пишет брат композитора, Модест Ильич. Да и Александра Андреевна хорошо запомнила слова Пети, что его пребывание в Петербурге — «это сон», что он желает проснуться в Воткинске.
Вскоре лед сковал широкую Неву. Началась первая для Пети петербургская зима. Сумрачный зимний город не радовал мальчика. Но к этим эмоциональным ощущениям добавились и оказавшиеся нелегкими обязанности: сразу по прибытии в новую столицу он и брат Николай были отданы в пансион Шмеллинга. Режим жизни был труден. Чтобы успеть к началу занятий, мальчики уходили из дома в восьмом часу утра. В сумраке осеннего и зимнего Петербурга шли они по набережной Тучкова и, перейдя Чуйков мост, двигались по длинной дамбе и далее по Большому проспекту Петербургской стороны до угла Спасской улицы. Там, в ничем не примечательном невысоком трехэтажном доме под № 14, и находился пансион Шмеллинга.