Дружба двух великих художников, завязавшаяся в середине семидесятых годов, продолжалась долгие годы.
Приятный, открытый нрав, обаяние Петра Ильича Чайковского, наконец, его популярность неизменно привлекали к нему людей. Талант вообще всегда обладает притягательной силой. С течением времени в обширный круг друзей и знакомых Чайковского, единомышленников и хулителей, коллег и противников входили все новые лица. Не раз, вероятно, Петр Ильич вспоминал афоризм французского писателя XVIII века Никола Шамфора: «Имеется три вида друзей: друзья, которые вас любят, друзья, которые к вам равнодушны, друзья, которые вас ненавидят». Как же отличить истинную и глубокую дружбу от лицемерной и фальшивой?
Как раз в это время в жизни Петра Ильича появилась подлинно глубокая привязанность, новый неожиданный друг. Это была дружба романтическая и странная, но она в течение многих лет скрашивала одиночество Чайковского, дарила теплоту искреннего чувства, доверительность взаимного общения. Этим другом стала для Петра Ильича Надежда Филаретовна фон Мекк, вдова крупного железнодорожного дельца, — страстная меломанка, умная и образованная женщина.
В Малом театре силами учащихся консерватории давался спектакль. Войдя в ложу, Надежда Филаретовна огляделась — и вдруг в своем соседе узнала знаменитого композитора, с музыкой которого она недавно познакомилась и которая потрясла ее. Узнав композитора по фотографиям, она незаметно приглядывалась к нему. В ложе не оказалось никого из общих знакомых, кто мог бы представить их друг другу. Но для Надежды Филаретовны эта встреча во многом определила дальнейшую жизнь.
Унаследовав после смерти мужа миллионное состояние, Надежда Филаретовна оказывала поддержку Московской консерватории, Русскому музыкальному обществу. В ее доме выступали многие известные и начинающие музыканты. Среди них был и ученик Петра Ильича — молодой скрипач Иосиф Котек. Однажды Надежда Филаретовна через Котека попросила Чайковского сделать несколько аранжировок его сочинений для фортепиано. Подобный заказ был своеобразной формой заработка; композитор выполнил его очень быстро и немедленно направил несколько переложений для фортепиано заказчице — Н. Ф. фон Мекк. 18 декабря 1876 года Петр Ильич получил учтивое письмо от Надежды Филаретовны с благодарностью за выполненную работу. Так завязалась многолетняя переписка. «Боже мой, как я была счастлива тогда этим близким присутствием человека, от музыки которого я приходила в такой восторг, — признавалась она в письме Петру Ильичу через шесть лет, вспоминая встречу в Малом театре. — (Тогда я знала только Вашу музыку, милый друг мой.) Хотя это счастье продол/калось не более одного часа, потому что Вы скоро ушли из ложи, ио я воспользовалась им вполне, потому что Вы сидели прямо лицом ко мне и взор Ваш задумчиво устремлялся куда-то в какую-то незримую даль. Вы, казалось, не замечали никого и ничего вокруг себя, и это давало мне возможность не сводить с Вас глаз, налюбоваться Вами вполне. Я была в восторге от этого соответствия Вашей музыки с выражением лица. Для меня подтверждалось мое убеждение, что вы искренни в своей музыке, что в ней выражается Ваша душа, что Вы ею не преследуете никаких целей, а удовлетворяете потребность собственной натуры и высказываете Ваш внутренний мир. С этого вечера я стала обожать Вас, а когда узнала Вас как человека, то — боготворить».
Как пишет Модест Ильич, Чайковский и фон Мекк «не виделись иначе как в толпе и, встречаясь случайно в театре, в концертном зале, на улице, не обменивались ни единым взглядом приветствия, сохраняя вид людей совершенно чужих». В ложе Малого театра они не обменялись ни одним словом, потому что не были представлены. А когда позднее между ними завязалась дружеская и откровенная переписка, то, следуя какому-то внутреннему чувству робости, а может быть, и неловкости, Чайковский и фон Мекк избежали и течение жизни прямого и естественного общения. Они так и не встретились и не поговорили с глазу на глаз за многие годы искренней дружеской переписки. Думается, что причина этого кроется в непреложном решении Надежды Филаретовны.
«Было время, что я очень хотела познакомиться с Вами, — писала она в своем третьем письме к Петру Ильичу. — Теперь же, чем больше я очаровываюсь Вами, тем больше я боюсь знакомства — мне кажется, что я была бы не в состоянии заговорить с Вами, хотя, если бы где-нибудь нечаянно мы близко встретились, я не могла бы отнестись к Вам как к чужому человеку и протянула бы Вам руку, но только для того, чтобы пожать Вашу, но не сказать ни слова. Теперь я предпочитаю вдали думать об Вас, слышать Вас в Вашей музыке и в ней чувствовать с Вами заодно».
Это решение она приняла, по всей вероятности, не случайно. И, конечно, каждый, кто познакомится хотя бы с частью огромной корреспонденции из тысячи двухсот писем, написанных ими друг другу за тринадцать лет, удивится и откровенности переписки и поразительной емкости ее содержания. В письмах предстает не только вся история этой удивительной дружбы, но полная событий и свершений жизнь композитора. В них и волнующие Чайковского проблемы творчества, размышления о музыкальном искусстве, дорожные впечатления, и тоска по родине, маршруты далеких путешествий и характеристики людей, в них и «тысячи мелочей» повседневного быта.
Невольно возникает вопрос: почему об этом необходимо было писать в весьма пространных порой письмах, хотя были безусловные возможности высказать свое мнение и дружеские чувства на словах? Ведь Петр Ильич и Надежда Филаретовна в жизни так часто оказывались совсем рядом — и в России и за рубежом, где встречи соотечественников тем более приятны.
Приходится думать, что душевный склад и, может быть, несколько болезненный настрой чувств одержали верх над желанием Н. Ф. фон Мекк приблизиться к Чайковскому и не позволили ей решиться на личное знакомство с человеком, которого она боготворила. Не последнюю роль здесь играла внешность Надежды Филаретовны и, вероятно, ее мнительная боязнь оттолкнуть обожаемого человека или увидеть вынужденную любезность и неискренность с его стороны.
В то время, когда началась их переписка, Надежда Филаретовна миновала так называемый бальзаковский возраст. Приходится признать, что и женским обаянием и даже просто привлекательностью она и в молодые годы не отличалась. Современники отмечали аскетическое выражение ее лица, некоторую сухость фигуры и безусловно неприятный «скрипучий» голос, который не мог располагать к долгой беседе. Даже ее доброжелательный друг, сам Чайковский, отмечал, что у нее «некрасивая, но характерная внешность».
Чайковский же, будучи на девять лет моложе, в своем кругу не без оснований считался «почти красивым», что отмечали не только его знакомые и друзья, но и всегда внимательные к внешности своих профессоров ученицы консерватории. А если к этому добавить его приветливость и доброжелательность, естественную легкость движений в сочетании с изящными и непринужденными манерами, одухотворенность лица, то станет понятным, что внешний поник уже известного композитора не мог прибавить уверенности в себе замкнутой, не очень красивой и уже стареющей женщине.
Вместе с тем, поняв, что именно сейчас ему нужна и помощь материальная, она приняла решение ежегодно высылать ему денежную субсидию в шесть тысяч рублей, которая сняла постоянные заботы Петра Ильича о заработке и практически обеспечила ему независимость в жизни и возможность идти своим творческим путем.
«Милый, бесценный, дорогой друг» — так называл в письмах Чайковский Надежду Филаретовну — хорошо изучила и знала трудности, заботы и даже привычки любимого композитора. Ощутив сразу пос-in: услышанной ею фантазии «Буря» всю красоту и силу его музыки, глубоко потрясшей ее чувства и воображение, она стала жадно узнавать обо всем, что касалось жизни, быта и привычек Петра Ильича. И здесь неоценимую помощь ей оказал только что окончивший консерваторию ученик Чайковского, скрипач Иосиф Котек, ставший добрым приятелем своего недавнего педагога и одновременно частым гостем в доме богатой меценатки фон Мекк, покровительствовавшей многим молодым музыкантам. От него-то и узнавала Надежда Филаретовна во всех подробностях все, что ее интересовало. Поняла она и то, что педагогическая работа сковывает обширные творческие планы композитора, отнимает силы и время и только необходимость зарабатывать деньги на жизнь заставляет его «тянуть лямку» на этом безусловно благородном, но уже мало привлекательном для него поприще. Тогда-то она и стала настойчиво предлагать ему материальную помощь.