«Я часто сержусь на Рубинштейна, — писал композитор Надежде Филаретовне о Николае Григорьевиче, — но, вспомнив, как много сделала его энергическая деятельность, — я обезоружен. Ведь двадцать лет тому назад Москва была дикая страна по отношению к музыке! Положим, он более всего действовал ради удовлетворения своей амбиции, — но ведь амбиция-то хорошая. Потом не следует забывать, что но превосходнейший пианист (по-моему, первый в Европе) и очень хороший дирижер».
Интересны и характеристики ведущих композиторов Европы, споры о творчестве которых занимали умы всех интересующихся музыкой людей. Немало места в письмах отведено Вагнеру и его операм.
Петр Ильич в письмах к Надежде Филаретовне делится с ней своими разнообразными впечатлениями о произведениях Баха и Бетховена, Берлиоза, Шопена и Листа, Шумана и Шуберта, Мендельсона и Мейербера, Массне, Делиба, Лало, Сен-Санса и многих других музыкантов. И, конечно, он не мог не поведать фон Мекк свои глубокие и восторженные чувства к Моцарту, музыкой которого он навсегда «сумел сохранить способность наслаждаться».
Однако диалог друзей в области искусства не ограничивается лишь музыкой, впечатлениями от ее прослушивания и краткими оценками творчества композиторов и исполнителей. Обширная корреспонденция раскрывает растущий с каждым годом интерес Чайковского к живописи, скульптуре и архитектуре. В письмах упоминаются знаменитые собрания произведений искусства — лучшие картинные галереи и музеи Европы, частные коллекции и отдельные шедевры мастеров живописи и пластики. Несомненно, знакомство с Дрезденской картинной галереей, Лувром, парижскими выставками Академии изящных искусств и Салонов, с экспозициями Музея изящных искусств и керамики в Руане, с бесценным богатством человеческого гения, с которым он соприкоснулся в Италии, в огромной мере расширили его познания и художественные представления о духовных ценностях, созданных разными народами в течение многих веков. Не оставила его равнодушным и архитектура. Пребывание в Риме всколыхнуло эстетические чувства композитора, заставило его ассоциативно ощутить историческую ценность всего, что он там увидел. С искренним восторгом он пишет: «Но что за поразительное, подавляющее своей грандиозностью впечатление я вынес из подробного осмотра дворца Цезарей! Что за гигантские размеры, что за красота! На каждом шагу задумываешься, стараешься воскресить в своем воображении картины далекого прошлого, и чем дальше идешь, тем живее рисуются эти грандиозно-изящные картины… При каждом повороте… богатый историческими воспоминаниями город. А тут еще рядом Колизей, руины дворца Константина. Все это так величественно, прекрасно и громадно!»
Обилие древних памятников, принадлежащих другим столетиям, картины и скульптуры Возрождения, сама атмосфера Италии, являющейся, по существу, музеем под открытым небом, вызвали у Петра Ильича немало художественных эмоций и творческих порывов. И, наверное, ему не раз вспоминались строчки пушкинских стихов:
Но вместе с тем, рассматривая развалины римских дворцов и памятников императорам, останавливаясь у картин Леонардо да Винчи и Рафаэля, у скульптур Микеланджело и Бенвенуто Челлини, стараясь постигнуть идею произведения и развитие творческой мысли художников и архитекторов, Чайковский относился критически к своим выводам и впечатлениям, которые он излагал своей духовной наперснице в заочном разговоре: «Для того чтобы оценить все богатства, вмещаемые в себя Римом, такому недостаточно тонкому ценителю, как я, нужно прожить там год и каждый день осматривать».
Творец и художник, Чайковский не мог относиться к произведениям искусства поверхностно и легко. Поэтому в музеях мира он искал те шедевры живописи или скульптуры, которые волновали его, отвечали его душевному настрою, пытался вдуматься, постичь высокий смысл творения, найти в нем художественную истину. И в этом Надежда Филаретовна была для Петра Ильича тем человеком, который хорошо понимал и достаточно тонко чувствовал его душевные импульсы, возникавшие от соприкосновения с великим искусством. Не случайно именно в Италии Чайковский напишет о своем друге, что она представляется ему «не только чудной, но и умнейшей женщиной».
Однако гармония взаимопонимания и общности оценок не всегда была полной. Случалось, что Чайковский и фон Мекк не сходились во мнениях. Петр Ильич упорно отстаивал свою точку зрения, не считаясь с тем, кто противостоит ему: будь это высокоодаренный композитор и дирижер Балакирев, или всем известный писатель Лев Толстой, или богатая меценатка и его сердечный друг Надежда Филаретовна фон Мекк. Так произошло летом 1877 года. Надежда Филаретовна ответила на полное воодушевления письмо Чайковского, в котором он сообщил ей, что с радостью принимается за сочинение новой оперы, «Евгений Онегин», и что, по его мнению, «текст Пушкина будет действовать» на него «самым вдохновляющим образом». Она с уверенностью писала, что «музыка будет гораздо выше сюжета» и что «из поэтов той школы я люблю только Лермонтова». Петр Ильич не смог сдержаться.
«Нс могу понять… — с твердым убеждением обращался композитор к Н. Ф. фон Мекк, задетый ее холодным и непонятным для него отношением к любимому им поэту, — каким образом, любя так живо и сильно музыку, Вы можете не признавать Пушкина, который силой гениального таланта очень часто врывается из тесных сфер стихотворчества в бесконечную область музыки. Это не пустая фраза. Независимо от существа того, что он излагает в форме стиха, в самом стихе, в его звуковой последовательности есть что-то, проникающее в самую глубь души. Это что-то и есть музыка».
Чайковский искренне любил поэзию. В поэтическом творчестве он ценил не только красоту мысли и стиха, но и его музыкальность, а точнее, музыку слова. Но пушкинская поэзия была для Чайковского неизмеримо большим: в ней он слышал и ощущал и гениальность мысли в несравненном ее выражении, и удивительную музыкальность стиха, и, что он ценил чрезвычайно высоко, подлинно национальную, народную природу самого творчества великого поэта. Поэтому в письме он с такой горячностью встал на защиту того, кого все передовые русские люди считали гордостью России.
Думается, что Петр Ильич сознавал недостаточную подготовленность своей заочной собеседницы к серьезным профессиональным оценкам в разнообразных областях искусства. Следует учесть также, что, вероятно, не каждое ее мнение сложилось самостоятельно. Но, какие бы разногласия в мнениях ни возникали между друзьями, они, безусловно, растворялись на фоне сердечных, доверительных отношений, сложившихся сразу и дававших им обоим удовлетворение и радость. Надежда Филаретовна, видимо, считала, что благодаря Чайковскому и его музыке ее жизнь наполнилась новым смыслом.
Однажды она откровенно призналась Чайковскому, что порой даже ревновала его «самым непозволительным образом: как женщина — любимого человека». Фон Мекк бесконечно дорожила общением с Чайковским, откровенностью и искренностью их переписки. Для Петра Ильича добрая дружба и участие корреспондентки были, вероятно, не менее ценны; поэтому переписка их не прекращалась.
Глава IX
ЧЕТВЕРТАЯ СИМФОНИЯ
ЖЕНИТЬБА И РАЗРЫВ
ОПЕРА «ЕВГЕНИИ ОНЕГИН»
Партитуру Четвертой симфонии Чайковский закончил в самом конце 1877 года. На первой странице симфонии, на чистом поле над нотными строчками рукой автора начертано: