Симфония № 4
Посвящается моему лучшему другу
Посвящая симфонию Н. Ф. фон Мекк, он поведал своему другу о тех размышлениях, которые привели его к созданию этого драматического сочинения. В их переписке со всей ясностью выражена идея произведения, его смысл и композиционная структура. Особенно подробно его концепция изложена в пространном письме к Надежде Филаретовне, где Чайковский вместе с описанием, дающим полное представление об архитектонике симфонии, приводит даже и наиболее характерные и важные музыкальные темы.
«Вы спрашиваете меня, — пишет Петр Ильич, — есть ли определенная программа этой симфонии? Обыкновенно, когда по поводу симфонической вещи мне предлагают этот вопрос, я отвечаю: никакой!..
Но музыкальная исповедь души, на которой многое накипело и которая по существенному свойству своему изливается посредством звуков».
Далее композитор вновь старается определить то волшебное человеческое свойство, позволяющее вызывать вдохновение, столь необходимое для творческого процесса. Он достаточно подробно анализирует кульминации и вполне логичные перепады в эмоциональном напряжении художника во время создания произведения искусства. Он считает, что «если б то состояние души артиста, которое называется вдохновением и которое я сейчас пытался описать Вам, продолжалось бы беспрерывно — нельзя было бы и одного дня прожить. Струны лопнули бы, и инструмент разбился бы вдребезги! Необходимо только одно: чтоб главная мысль и общие контуры всех отдельных частей явились бы не посредством искания, а сами собой, вследствие той сверхъестественной, непостижимой и никем не разъясненной силы, которая называется вдохновением».
Вдохновение, безусловно, не покидало Чайковского при сочинении Четвертой симфонии. Она стала ярчайшим явлением в его творчестве. В наибольшей мере, чем все предыдущие работы композитора, симфония в совершенном и концентрированном виде выразила характерные музыкально-драматические принципы и эстетическое мировоззрение ее автора.
Продолжая диалог с Надеждой Филаретовной, композитор писал: «В нашей симфонии программа есть, т. е. возможность словами изъяснить то, что она пыталась выразить, и Вам, только Вам одним, я могу и хочу указать на значение как целого, так и отдельных частей его». Действительно, только ей, другу и почитательнице своего таланта, он столь подробно и доверительно изложил суть этого фундаментального и по-своему философского сочинения.
«Интродукция есть зерно всей симфонии, безусловно, главная мысль». Здесь на двух прочерченных от руки нотных строчках автор записывает первые шесть тактов симфонии, в которых слышится, как и в Пятой симфонии Бетховена, неумолимая власть судьбы. «Это фатум, — поясняет Чайковский, — это та роковая сила, которая мешает порыву к счастью дойти до цели, которая ревниво стережет, чтобы благополучие и покой не были полны и безоблачны, которая, как дамоклов меч, висит над головой и неуклонно, постоянно отравляет душу. Она непобедима, и ее никогда не осилишь. Остается смириться и бесплодно тосковать».
Петр Ильич приводит в письме две строчки с пятью тактами музыки главной музыкальной темы-мелодии: «Безотрадное и безнадежное чувство делается все сильнее и более жгуче. Не лучше ли отвернуться от действительности и погрузиться в грезы».
«О, радость! по крайней мере сладкая, нежная греза явилась, — комментирует далее автор. — Какой-то благодатный человеческий образ пронесся и манит куда-то», — здесь записаны еще четыре такта музыки, словно бы растворяющей мысли и чувства в сладостных мечтах. «Как хорошо! Как далеко уж теперь звучит неотвязная первая тема аллегро! Но грезы мало-помалу охватили душу вполне. Все мрачное, безотрадное позабыто. Вот оно, вот оно счастье!» «…Нет, это были грезы, и фатум пробуждает от них» — и снова фрагмент музыки, в которой сразу узнается основная тема симфонии, тема неумолимой судьбы, рока.
«Итак, — заключает Чайковский, — вся жизнь есть непрерывное чередование тяжелой действительности с скоропреходящими сновидениями и грезами о счастьи… Пристани нет. Плыви по этому морю, оно не охватит и не погрузит тебя в глубину свою. Вот приблизительно программа первой части».
Именно первая часть — важнейшая в четырехчастной симфонии. В ней заключено основное смысловое содержание произведения, главная мысль, философская концепция автора и наибольшее эмоционально-психологическое напряжение. Поэтому она оказалась намного продолжительнее остальных. Не случайно Танеев отметил, что первая часть «несоизмеримо длинна сравнительно с остальными частями», и даже высказывал мнение о случайности присоединения к ней других частей. Но это не так. В этой необычной архитектонике — подлинное новаторство Чайковского, сумевшего сразу ввести слушателя в полную психологического напряжения инструментальную драму, где ощущается огромный накал страстей, вся гамма человеческих переживаний и горькие раздумья самого композитора.
«Вторая часть выражает другой фазис точки. Это то меланхолическое чувство, которое является вечерком, когда сидишь один, от работы устал, взял книгу, но она выпала из рук. Явились целым роем воспоминания. И грустно, что так много уж было да прошло, и приятно вспоминать молодость. И жаль прошлого, и нет охоты начинать жизнь сызнова. Жизнь утомила…
Третья часть не выражает определенного ощущения. Это капризные арабески, неуловимые образы, которые проносятся в воображении… На душе не весело, но и не грустно. Ни о чем не думаешь: даешь волю воображению, и оно почему-то пустилось рисовать странные рисунки… Среди них вдруг вспомнилась картинка подкутивших мужичков и уличная песенка… Потом где-то вдали прошла военная процессия. Это те совершенно несвязные образы, которые проносятся в голове, когда засыпаешь…
Четвертая часть. Если ты в самом себе не находишь мотивов для радости, смотри на других людей. Ступай в народ. Смотри, как он умеет веселиться, отдаваться безраздельно радостным чувствам. Картина праздничного народного веселья. Едва ты успел забыть себя и увлечься зрелищем чужих радостей, как неугомонный фатум опять является и напоминает о себе. Но другим до тебя нет дела. Они даже не обернулись, не взглянули на тебя и не заметили, что ты одинок и грустен. О, как им весело! Как они счастливы, что в них все чувства непосредственны и просты. Пеняй на себя и не говори, что на свете грустно. Есть простые, но сильные радости. Веселись чужим весельем. Жить все-таки можно», — заключая свое письмо, делает вывод композитор.
Петр Ильич, вероятно, отправил письмо не сразу, а перед отправкой, перечитав написанное еще раз, видимо, всерьез разволновался и сделал приписку: «…я ужаснулся той неясности и недостаточности программы, которую Вам посылаю. В первый раз в жизни мне пришлось перекладывать в слова и фразы музыкальные мысли и музыкальные образы. Я не сумел сказать этого как следует». Конечно, рассказывая содержание, а точнее, программу симфонии, Петр Ильич понимал всю условность своих пояснений. Но если в письме композитор достаточно определенно изложил смысл и образ сочинения, то ведь не случайно там же он приводит известный афоризм Гейне: «Где кончаются слова, там начинается музыка»…
Как же отразился в этом этапном сочинении Чайковского опыт его десятилетней самостоятельной композиторской деятельности? Какие новые оригинальные и самобытные творческие концепции удалось ему утвердить в монументальной Четвертой симфонии? Наконец, как прозвучала в ней отраженным светом сама его трудная, полная драматических переживаний жизнь?
Бесспорно, что кристаллизация драматургических принципов и новаторских приемов в музыке Четвертой симфонии была подготовлена целым рядом его сочинений, где происходило постепенное и неуклонное становление его художественного мышления и оригинального композиторского стиля. Еще в первой его симфонии, «Зимние грезы», можно было услышать тревожный фанфарный мотив, заставляющий задуматься о том, что жизнь в своих проявлениях многообразна и многогранна, что упоение мечтой — преходяще. В увертюре-фантазии «Ромео и Джульетта» прозвучала мысль о смерти как неизбежной расплате за недолгое счастье. Интонации рока входят в музыкальную ткань и Второй симфонии, и оперы «Опричник», и фантазии «Франческа да Римини». Все эти сочинения были стремлением выразить то — многое», что «накипело и… изливается посредством звуков». Поэтому творчество Чайковского с середины шестидесятых до конца семидесятых годов имеет свои личностно-психологические и автобиографические акценты. «Я жестоко хандрил прошлой зимой, когда писалась эта симфония, и она служит верным отголоском того, что я тогда испытал. Но это именно отголосок. Как его перевести на ясные и определенные последования слов? — Не умею, не знаю. Многие я уже позабыл. Остались общие воспоминания о страстности, жуткости испытанных ощущений».