Антонина Ивановна была безмерно весела, общительна, делала все, чтобы угодить Петру Ильичу. Но это не касалось заботы о нравственном самочувствии мужа, а выражалось в неестественной предупредительности и назойливом внимании, от которых он только утомился и увял. В таком состоянии он провел неделю, принимая гостей или направляясь в гости, был постоянно среди людей, вел бесконечные разговоры за столом или около него, постоянно кого-то встречал и провожал.
Затем молодожены направились к матери Милюковой, жившей в принадлежавшей ей деревеньке Клинского уезда Московской губернии. То, что Чайковский увидел там, заставило сжаться его сердце. Он, привыкший с детства к мягкости, доброте и доверительности в семейных отношениях, неожиданно столкнулся с нескрываемой неприязнью между родственниками своей жены. Чайковский был поражен и обескуражен. Сразу после трехдневного пребывания в гостях взволнованно писал сестре, что его жена «принадлежит к очень странному семейству, где мать всегда враждовала с отцом и теперь после его смерти не стыдится всячески поносить его, где эта же мать ненавидит (!!!) некоторых из своих детей, где сестры друг с другом пикируются, где единственный сын в ссоре с матерью и со своими сестрами и т. д. и т. д. Ух, какое несимпатичное семейство!»
С глубокой тревогой он обращается и к фон Мекк: «Мне показалось, что я, или по крайней мере лучшая, даже единственно хорошая часть моего я, т. е. музыкальность, — погибла безвозвратно. Дальнейшая участь моя представлялась мне каким-то жалким прозябанием и самой несносной комедией».
Счастья и покоя супружеская жизнь композитору не принесла. «Я переживаю в самом деле тяжелую минуту жизни. Однако ж чувствую, что мало-помалу свыкаюсь с новым положением. Оно было бы совсем ложно и невыносимо, если б я в чем-нибудь обманул жену, но я ведь предупредил ее, что она может рассчитывать только на мою братскую любовь. Жена моя в физическом отношении сделалась мне безусловно противна. Я уверен, что впоследствии когда-нибудь атаки возобновятся, но теперь попытки были бы бесполезны», — писал Чайковский брату Анатолию Ильичу 11 июля.
Попытка изменить свою природу насильственно едва не кончилась для него трагически. Он испытал тяжелейшее нервное потрясение.
Надежда Филаретовна, глубоко огорченная безнадежным отчаянием Петра Ильича, пыталась утешить и поддержать его. В ее письмах этого периода был и совет не принимать все трудности так близко к сердцу, «вернее, сказать по-русски, махнуть на них рукою, примириться, а затем привыкнуть… это все-таки легче, чем постоянно сознавать что-нибудь дурное и терзаться им». Он пытался следовать ее совету. Надеялся, что появится привычка, которая, как говорил Пушкин, «свыше нам дана: замена счастию она!». Ведь привык же он к своим консерваторским занятиям, казавшимся порой ему величайшим из бедствий.
Однако совет Надежды Филаретовны не возымел действия. Семейная жизнь становилась невыносимой. Он вполне осознал ошибочность своего поспешного решения. Ограниченность и узость интересов жены, ее заурядность действовали на него отупляюще. Целый месяц со дня свадьбы Чайковский не сочинял. На столе лежали без движения эскизы оперы «Евгений Онегин» и уже законченная, но еще не инструментованная Четвертая симфония, ставшая определенным итогом его раздумий о жизни и даже прямым отголоском реальных событий в его биографии. Бесконечные мрачные размышления композитора, в которые постоянно вплеталась мысль о фатуме, о роковом стечении обстоятельств, вызвали глубокую депрессию, привели к решению уйти из жизни. Петр Ильич содрогнулся, вновь представив тот страшный день в конце сентября, когда поздно вечером, никем не замеченный, он вышел из дома, находящегося на Кудринской площади Садового кольца, и пошел в сторону Москвы-реки, протекавшей метрах в пятистах от его жилища. Почти бессознательно он вошел по пояс в ледяную воду.
Потом уже, поверяя обо всем случившемся Н. Д. Кашкину, он расскажет, что, зайдя в воду, «оставался там так долго, как только мог выдержать ломоту в теле от холода». «Я вышел из воды с твердой уверенностью, что мне не миновать смерти от воспаления или другой какой-либо простудной болезни… Здоровье мое оказалось, однако, настолько крепким, что ледяная ванная прошла для меня без всяких последствий».
Но последствия этого поступка были, и тяжелые: нервное расстройство и полная невозможность работать. Через несколько дней, как запомнилось Модесту Ильичу, он «в состоянии близком к безумию» выехал в Петербург. На платформе Николаевского вокзала его встречал Анатолий Ильич. Он с трудом узнал старшего брата — так сильно тот изменился за прошедший месяц. Сильно обеспокоенный состоянием брата, он сразу же увел его в ближайшую к вокзалу гостиницу. Едва они вошли в номер, как у Петра Ильича начался нервный припадок и он потерял сознание. Потянулись десять тягостных дней выздоровления, после которых оба немедленно выехали за границу.
Внезапный отъезд Петра Ильича из Москвы, а потом за границу обсуждали, по словам Кашкина, «вкривь и вкось». Но и родственники и друзья поддержали тогда Чайковского в трудном положении и материально и морально, приняв на себя злословие и насмешки. Апухтин писал: «…чтоб ты, чьим именем будет гордиться страна, в которой ты родился, преклонял голову перед разными иксами и газетами — это непонятно, бессмысленно… Да уйди ты от них ввысь, в твою творческую высь, откуда тебе они не только не будут видимы, но где ты должен игнорировать их существование, и брось оттуда новую «Бурю» или «Ромео»: пусть тяжесть твоей славы раздавит этих прохвостов!» Старый друг даже вложил в письмо свое стихотворение:
Постепенно «житейский холод» все более отступал от Чайковского. Время и перемена мест плодотворно повлияли на восстановление его душевного здоровья. Главное, что успокаивало его и приводило в хорошее расположение духа, было, по его убеждению, «средство, могущее заглушить» все невзгоды: «…это — труд». Петр Ильич интенсивно работал и над симфонией и над оперой.
Взвесив и обдумав события своей жизни за последний год, Чайковский твердо решил разойтись с женой. Иначе он будет не в состоянии сочинять, иначе ему придется оставить свое призвание, которое он выстрадал, и перестать быть самим собой. Он принял решение взять на себя заботы о благосостоянии жены, считая, что это будет плата за то, что вступил в брак с женщиной, не любя ее.
Чайковский часто бродил по улицам и площадям утренней Флоренции, наблюдая, как в городе просыпается жизнь. И в нем самом под воздействием шумных и ярких итальянских улиц совершалось чудесное превращение: тягостные ночные думы уходили прочь, уступив место мыслям о новых свершениях и о судьбе только что законченного «Евгения Онегина». Партитуру оперы он уже выслал Николаю Григорьевичу Рубинштейну, ее будущему первому постановщику и дирижеру.
Чайковский преклонялся перед Пушкиным. Его знание жизни, характера русского человека, тонкое понимание русской природы, музыкальность стиха вызывали у композитора восхищение.
Композитор был, безусловно, еще под впечатлением недавно завершенной работы. Но не только потому, что впрямую соприкоснулся с гениальной поэзией Пушкина. И сюжет и музыка были близки его тогдашнему состоянию. И хотя он назвал «Евгения Онегина» «лирическими сценами», внутренний психологический напряженный драматизм зазвучал в опере подлинной глубиной и страстью.
Три героя — три судьбы — три драмы. Таков общий итог столкновения каждого из них с реальной жизнью. В первом действии оперы терпят крушение мечты Татьяны, которой Онегин хладнокровно и равнодушно прочитал нравоучительную «проповедь». Во втором, соприкоснувшиеся с действительностью, растоптаны искренние чувства молодого поэта; погибает и сам Ленский, романтическая любовь которого оказалась непонятной и ненужной. И, наконец, в последнем действии «лирических сцен» третий герой, Онегин, именем которого и названа опера, попадает в неожиданно драматическую ситуацию. Его единственная и настоящая в жизни любовь оказалась не более чем несбывшейся мечтой о счастье, которое «было так возможно».