Перемены в физическом и нравственном состоянии Петра Ильича были очевидны. Во время пребывания в Кларане он начал сочинять Скрипичный концерт. Это одно из самых оптимистических, светлых произведений композитора удивляет и исполнителей и слушателей поразительными по красоте, певучими мелодиями. Это касается и первой части, где главная и побочная темы, бесспорно, являются вершинами музыкальной лирики. Это же относится и ко второй части, «Канцонетте», которая словно бы воспроизводит в звуках тихую беседу человека наедине с собой. Блестящий финал, в котором классическая концертность формы обретает свое содержание в народно-песенном характере мелодического материала, завершает это симфонизированное, яркое в своей образности сочинение.
Не раз тогда вспоминал Петр Ильич слова своего великого собеседника Льва Толстого: «Музыка есть стенография чувств». Действительно, новая музыка и новые чувства появились теперь в душе композитора, который не без юмора писал брату Анатолию, показывая, что только теперь, вполне оправившись, научился объективно относиться ко всему, что надевал во время этого краткого сумасшествия. Тот человек, который в мае задумал жениться на А. И., в июне как ни в чем не бывало написал целую оперу, в июле женился, в сентябре убежал от жены, в ноябре сердился на Рим и т. д., — был не я, а другой Негр Ильич, от которого теперь осталась только одна мизантропия».
И все же композитор был не совсем прав: не «Только одна мизантропия» обрекла его на вынужденное полугодовое пребывание за границей, но и одержимость работой. При возвращении на родину в его творческом багаже кроме завершенных и уже высланных в Россию партитур Четвертой симфонии и оперы «Евгений Онегин» были пьесы для фортепиано, почти оконченная в эскизах фортепианная Соната и Скрипичный концерт, партитура которого была целиком написана в Кларане. А главное, он вернулся с новыми творческими замыслами.
Сначала он побывал в Каменке у сестры, где сочинил двадцать четыре маленькие детские пьесы — «Детский альбом». Затем по заочному приглашению фон Мекк гостил в ее имении Браилово, сочинив там шесть романсов. Здесь его настигло письмо от жены, «наполненное невообразимой чепухой», в котором она наконец соглашалась на развод. Однако композитора это послание оставило равнодушным — настолько он отдался музыке. Со снисходительным отношением и легкой иронией к самому себе Петр Ильич сообщил брату Модесту: «Вечером вчера сыграл чуть не всего «Евгения Онегина»! Автор был и единственным слушателем. Совестно признаться, но, так и быть, тебе по секрету скажу. Слушатель до слез восхищался музыкой и наговорил автору тысячу любезностей. О, если б все остальные будущие слушатели могли так же умиляться от этой музыки, как сам автор».
Там же, в Браилове, он написал первое свое духовное произведение — Литургию св. Ионна Златоуста. Взяв полный текст русской утренней службы в церкви, композитор сочинил пятнадцать номеров для четырехголосного смешанного хора без сопровождения. Начиная работу над Литургией, он поделился мыслями с хозяйкой имения — Надеждой Филаретовной: «Я признаю некоторые достоинства за Бортнянским, Березовским и проч., но до какой степени их музыка мало гармонирует с византийским стилем архитектуры и икон, со всем строем православной службы!..» Видимо, поэтому Чайковский в своем сочинении стремился возродить характер отечественного партесного пения, плавные мелодические интонации, воссоздать широкий план, красочную фресковость, хотя понимал, что отступает от сложившихся церковных канонов.
В начале 1879 года Литургия была напечатана фирмой П. И. Юргенсона. Однако Придворная певческая капелла, обладавшая монополией на издание духовной музыки, подала протест в суд. А пока «шел суд да дело», Литургия была исполнена при огромном стечении публики в киевской университетской церкви. Успех был полный. Автор остался доволен отличным исполнением. Тем временем Юргенсон выиграл дело, поскольку вовремя успел получить разрешение Московского духовно-цензурного комитета на издание. После того как Синод вынес свое одобрение, состоялась премьера и в Москве. Сначала в закрытом духовном концерте Московской консерватории (21 ноября 1880 года), а затем в торжественном публичном духовном экстренном концерте РМО (18 декабря того же года). «Полная зала и, несмотря на запрещение аплодировать, страшная неожиданная овация с поднесением какой-то лиственной лиры от неизвестного», — сообщил автор Модесту Ильичу.
Несмотря на благожелательное отношение к композитору, все же ряд духовных лиц выступил с протестом, осуждая использование «светских» форм и церковной музыке. А московский викарий Амвросий написал в газете «Русь» от 3 января 1881 года: Очевидно, что песнопения божественной литургии были взяты г. Чайковским только в виде материала для его музыкального вдохновения (так как он не назначал их для церковного употребления), как берутся исторические события и народные песни и легенды; высокое достоинство песнопений и уважение к ним нашего народа были для него только поводом приложить к ним свой талант: это было либретто для духовной оперы…»
И тем не менее этот отзыв не охладил интереса композитора к духовной музыке: весной того же года он снова обратился к церковным каноническим текстам. На этот раз он сделал гармонизацию Всенощного бдения — мелодий русского православного обихода, красота которых и сегодня покоряет слушателей.
Из Браилова Петр Ильич выехал в Москву. В течение этого лета он много путешествовал по России. В сентябре ненадолго заехал в Петербург. Отсюда он и написал письмо Надежде Филаретовне: «Что бы Вы сказали, если б через несколько времени я без шума и незаметно удалился из Консерватории?…Я вовсе еще не решился это сделать. Я поеду в Москву и попытаюсь сжиться с нею». И хотя он еще «не сжег всех мостов», внутренне для него все уже окончательно определилось. Желания и сил для сживания с тем, что уже практически было ненужным и откровенно мешало дальнейшему развитию огромного композиторского дара Чайковского, не осталось: творческие планы требовали скорейшего решения этого уже назревшего вопроса. Тогда-то он и договаривается с Сергеем Ивановичем Танеевым о своем замещении и просит взять на себя преподавание теоретических предметов в консерватории. Поначалу это предполагалось сделать не сразу. Но нетерпение Петра Ильича, желавшего скорее освободиться от занятий и целиком посвятить себя сочинению, было слишком велико. Он сообщает Николаю Григорьевичу о своем окончательном решении.
Шестого октября 1878 года он дал последний урок в консерватории. Выйдя из класса, медленно спустился вниз по лестницам. Непросто было Чайковскому покинуть эти стены, где он провел двенадцать лет жизни. Петр Ильич вышел из здания. Еще раз оглянувшись на колонны центрального входа и окинув взглядом окна, из которых пробивалась на улицу музыка, он повернул направо, к Александровскому саду, и машинально пошел по своему обычному маршруту. Думы его опять вернулись к тому, что произошло сегодня, какой-то час назад, когда он навсегда оставил многолетнюю преподавательскую деятельность.
«Итак, я человек свободный. Сознание этой свободы доставляет неизъяснимое наслаждение, — размышлял Чайковский. — И как хорошо, что к наслаждению этому не примешивается никакого неприятного чувства, никакой неловкости. Совесть моя совершенно покойна, — добавил про себя Петр Ильич с удовлетворением. — Да, свобода — неизреченное благо и счастье».