Но вместе с тем он чувствовал, что сегодня он прощается и с молодостью, что за плечами у него остались тридцать восемь лет жизни и несбывшиеся мечты о личном счастье…
Когда начало смеркаться, Петр Ильич вернулся домой. На следующий день, после прощального обеда с Николаем Григорьевичем и другими друзьями, вечером он выехал курьерским поездом в Петербург.
ЧАСТЬ III
1879–1893
Глава I
ПРИЗНАНИЕ
ОПЕРА «ОРЛЕАНСКАЯ ДЕВА»
СМЕРТЬ ОТЦА И Н. РУБИНШТЕЙНА
ТРИО «ПАМЯТИ ВЕЛИКОГО
ХУДОЖНИКА»
Снова постукивают колеса, вагон покачивается на стыках рельс. Может быть, Петру Ильичу невольно вспомнилось его первое самостоятельное путешествие из Петербурга в Москву двенадцать лет назад. Тогда, сразу после окончания консерватории, Чайковский ехал из Петербурга в Москву, чтобы попытаться найти свое творческое счастье вдали от города, где прошла его юность, где он получил образование, сначала юридическое, а потом и музыкальное, и где хотя и робко, но заявил о своем даровании.
«Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними», — говорил Гораций. Петр Ильич со всей ясностью ощущал справедливость слов римского поэта. Действительно, прожитые годы изменили образ мыслей, оказали влияние на мировоззрение. В манере поведения и внешнем облике композитора теперь можно было угадать его постоянное душевное напряжение и опустошенность. Он и сам чувствовал разницу между собой двадцатипятилетним, который зимой 1866 года, полный мечтаний, покинул Петербург, и тем человеком, который ехал теперь в противоположном направлении с дорого давшимся ему жизненным опытом и нелегкими, порой горькими думами.
«…Я хотел быть не только первым композитором в России, но в целом мире, — вспоминал самого себя Петр Ильич, — я хотел быть не только композитором, но и первоклассным капельмейстером; я хотел быть необыкновенно умным и колоссально знающим человеком; я также хотел быть изящным и светским и уметь блистать в салонах; мало ли чего я хотел! Только мало-помалу, ценою целого ряда невыносимых страданий, я дошел до сознания своей настоящей цены… Сколько времени нужно было мне, чтобы прийти к убеждению, что я принадлежу к категории неглупых людей, а не к тем, ум которых имеет какие-нибудь особенно выдающиеся стороны? Сколько лет мне нужно было, дабы понять, что даже как композитор — я просто талантливый человек, а не исключительное явление… Говорят, что я чуть не гениален??? Вздор».
«Медленно, тихими, но верными шагами слава придет, если суждено мне удостоиться ее, — размышлял Чайковский. — История доказывает нам, что очень часто эти тихо подступающие славы прочнее тех, которые являются сразу и достигаются легко. Сколько имен, гремевших в свое время, теперь канули в пучину забвения. Мне кажется, что артист не должен смущаться недостаточностью оценки его современниками… Я, может быть, оттого так равнодушно переношу свою скромную роль, что моя вера в справедливый суд будущего непоколебима. Я заранее, при жизни, вкушаю уже наслаждение той долей славы, которую уделит мне история русского искусства».
Петр Ильич надолго задумался. А много ли сделано ради развития и утверждения русской музыки? Перечень сочинений, созданных за годы московской жизни, был внушительным. Но все ли они художественно равноценны? Композитор начал придирчиво «взвешивать на весах» свои творения.
Симфонии… Их уже четыре. Петр Ильич остановился на Первой — «Зимние грезы».
«Симфонию эту я очень люблю, — мысленно при-к шалея себе ее автор. Потом, немного подумав, добавил: — Это мое сочинение, хотя оно во многих отношениях очень незрело, но, в сущности, содержательнее и лучше многих других, более зрелых».
Оценивая музыку Второй, Чайковский решил, что она во многом не удалась и ее надо переделать:
«Если мне удастся поработать, — прикидывал композитор, — у меня выйдет вместо незрелой и посредственной симфонии хорошая».
Третья… Над ней Петр Ильич размышлял недолго:
«Симфония эта не представляет никаких особенно удачно изобретенных идей, но по части фактуры она шаг вперед. Всего более я доволен первою частью и обоими скерцо…»
Четвертая… Его последнее и выстраданное детище. Исполненная впервые восемь месяцев назад в Москве, она имела успех весьма средний. В прессе не было почти никаких отзывов — только небольшая сочувственная заметка С. Флерова в газете. Какова в дальнейшем будет судьба этого дорогого для него сочинения?
А оперы? Три из них поставлены: «Воевода» — в московском Большом театре, «Опричник» и «Кузнец Вакула» — в петербургском Мариинском. Но главное сейчас — «Евгений Онегин», опера, исполнения которой он так ждет. Первый акт был разучен в консерватории Н. Г. Рубинштейном еще весной, и теперь премьера близка. Петр Ильич волновался за ее будущее не менее, чем за судьбу Четвертой симфонии. При этом даже сомневался в том, что публика поймет оперу и примет ее хорошо:
«Мне кажется, что она осуждена на неуспех и на невнимание массы публики. Содержание очень бесхитростно, сценических эффектов никаких, музыка, лишенная блеска и трескучей эффектности… «Онегин» в театре не будет интересен. Поэтому те, для которых первое условие оперы — сценическое движение, не будут удовлетворены ею. Те же, которые способны искать в опере музыкального воспроизведения далеких от трагичности, от театральности, обыденных, простых, общечеловеческих чувствований, могут (я надеюсь) остаться довольны моей оперой».
Петр Ильич вспомнил и «Лебединое озеро».
«Мне давно хотелось попробовать себя в этого рода музыке», — подумал композитор.
Первый опыт сочинения балета оказался столь же удачным, как и его другие «пробы пера»: увертюра-фантазия «Ромео и Джульетта», фантазии «Буря» и «Франческа да Римини», Первый фортепианный концерт и цикл «Времена года» обратили всеобщее внимание своеобразной формой выражения музыкальной мысли, интересной гармонизацией и, наконец, самой мелодикой, красоту которой оценили и почувствовали многочисленные слушатели и искушенные музыканты-профессионалы. Кажется, это в Париже он слышал рассмешившее его двустишие:
Нет, его мелодии признаны редкими по красоте и вдохновенности, увлекающими бесконечным богатством фантазии, а тему любви Ромео и Джульетты называли «бесподобной». Ведь недаром же Лев Толстой плакал, слушая его Первый квартет. Теперь их уже три, и вместе с двумя квартетами Бородина они, став во многом реформаторскими благодаря насыщению их народно-песенными и жанрово-бытовыми элементами, заложили основы русского квартетного стиля. А его романсы, которых написано за это время около сорока, отличаются глубокой искренностью и мелодической напевностью, поэтически и музыкально отражают чувства и стремления человека. Вослед романсам А. Е. Варламова, А. Л. Гурилева А. Н. Верстовского, М. И. Глинки они значительно обогатили русскую вокальную лирику.
В ночном поезде из Москвы в Петербург Петр Ильич раздумывал, наверное, не только о своих сочинениях. Он, вероятно, размышлял и о том, как сложится его дальнейшая жизнь, — ведь всего месяц назад он оставил преподавание в консерватории, чтобы целиком посвятить себя сочинительству.
— Работать нужно всегда, — еще раз убежденно повторил Петр Ильич, — и настоящий, честный артист не может сидеть сложа руки под предлогом, что он не расположен… Я научился побеждать себя. Я счастлив, что не пошел по стопам моих русских собратьев, которые, страдая недоверием к себе и отсутствием выдержки, при малейшем затруднении предпочитают отдыхать и откладывать.