О симфонии сразу же заговорили. Отозвалась и столичная пресса. На сей раз она была единодушна. Всегда требовательный к своему консерваторскому другу Ларош с воодушевлением писал в газете «Голос», что его «поражает в новой партитуре это намерение автора захватить гораздо более широкую область, чем обыкновенная симфоническая, освободиться, если можно так выразиться, от официального «высокого слога», которым пишут симфонические композиторы…». Вместе с тем он отмечал драматическую сущность симфонии, услышанный им «трагический акцент» музыки.
С мнением Лароша совпадала и оценка рецензента «Биржевых новостей» композитора К. П. Геллера, ученика Римского-Корсакова: «…симфония эта замечательна во многих отношениях и едва ли не лучшая из сочинений П. И. Чайковского». Но, пожалуй, наиболее емкие и прочувствованные размышления не только о симфонии, но и о судьбе ее автора были заключены в статье известного музыкального критика Н. Ф. Соловьева, который в газете «Санкт-Петербургские ведомости» писал: «Прослушав симфонию и раздавшиеся после нее громкие и единодушные аплодисменты, я невольно перенесся мыслью к судьбе г. Чайковского, г. Чайковский чуть ли не самый выдающийся в настоящее время наш русский современный композитор-симфонист в полном смысле этого слова…» Далее, желая защитить композитора от недоброжелательности его коллег и несправедливых нападок критиков, он бесстрашно «громит» одною из них, кто наиболее часто и едко пытался творчески принизить автора Четвертой симфонии. Чайковский, пишет Н. Ф. Соловьев, «не дебютирует в концертах, как г. Кюи, какой-нибудь завалявшейся тарантеллой (единственное симфоническое произведение Ц. Кюи. — Л. С.) с весьма сомнительной оркестровкой или антрактами из оперы, написанной в период младенчества, когда наивное изречение «папа, мама» считается родителями верхом ума и красноречия ребенка, г. Чайковский пишет, работает, трудится, не повторяя задов, г. Чайковского любят, слушают с интересом и удовольствием, издают с готовностью». Публично отчитав одного из основных недругов Петра Ильича, критик не успокаивается и смотрит на сложившуюся ситуацию шире. «Но как его ценят и вознаграждают?» — ставит вопрос Н. Ф. Соловьев. Ответ он дает прямой и определенный: «Его артистическая жизнь может служить печальным и наглядным примером того безобразного отношения у нас к композиторам, которое, может быть, многим в голову не приходит».
Здесь рецензент прозорливо увидел те творческие потери для русского музыкального искусства, которые вытекали из материальной необеспеченности Чайковского, вынужденного ради заработка отдать десять лет преподавательской работе.
С этими рецензиями Петр Ильич познакомится позже. Сейчас же, обрадованный успехом своего любимого произведения, он с воодушевлением принимается за работу. Его помыслами окончательно завладела «Орлеанская дева». Он сообщает Надежде Филаретовне: «Мне кажется, что на этот раз я уже не шутя примусь за намеченный сюжет». Композитор знал, что после открытия новой Парижской оперы там уже была поставлена опера О. Мерме на аналогичный сюжет. Спектакль провалился, но было отмечено, что либретто удалось. «Я надеюсь, — пишет Петр Ильич, — на возвратном пути в Россию побывать в Париже и добыть себе это либретто… Мысль писать на этот сюжет оперу, — признается он, — пришла мне в Каменке при перелистывании Жуковского, у которого есть «Орлеанская дева», переведенная с Шиллера. Для музыки есть чудные данные, и сюжет еще не истасканный, хотя им уже и воспользовался Верди».
Романтическая драма Шиллера «Орлеанская дева» благодаря переводу В. А. Жуковского пользовалась большой популярностью в прогрессивных кругах России. Популярность эта еще более возросла в период общественного подъема — в 70—80-е годы. Но пьеса Шиллера в то время была запрещена к сценическому представлению. Тем не менее великая русская трагическая актриса М. Н. Ермолова нередко читала на вечерах, устраиваемых студенческой молодежью, монологи из «Орлеанской девы». Однако Ермоловой удалось поставить шиллеровскую трагедию на сцене Малого театра только в 1884 году, спустя три года после премьеры оперы Чайковского на тот же сюжет.
Но не только уже готовые либретто оценивал будущий создатель оперы. Последовательно и настойчиво Чайковский изучал многочисленную литературу по интересующей его теме: исследования и книги Ж. Миле, пьесу Ж. Барбье «Жанна д’Арк», присланную ему фон Мекк роскошно изданную работу французского писателя А. Баллона и другие. Полный накопившихся впечатлений и мыслей, связанных с увлекшим его сюжетом, в конце декабря он выехал из Флоренции в Париж.
Размышляя над сюжетом будущей оперы и разрабатывая эту драматическую тему, Петр Ильич понял, что едва ли удастся найти талантливого и одержимого этим сюжетом либреттиста. Естественно, пришла единственно верная мысль — создать либретто оперы самому. Ведь создавал же тексты для своих опер Вагнер! Умели это делать Берлиоз и Бойто.
«Составление либретто самим автором музыки, — размышлял композитор, — имеет и свои хорошие стороны, ибо он совершенно свободен располагать сцены как ему угодно, брать те размеры стиха, которые потребны ему в том или другом случае». К тому же композитор мог воспользоваться превосходным переводом Жуковского. В январе 1879 года он писал: «Я очень доволен своей музыкальной работой. Что касается литературной стороны, то есть либретто… трудно передать, до чего я утомляюсь. Сколько перьев я изгрызу, прежде чем вытяну из себя несколько строчек! Сколько раз я встаю в совершенном отчаянии оттого, что рифма не дается или не выходит известное число стоп, что недоумеваю, что в данную минуту должно говорить то или другое лицо». Чайковский поставил перед собой нелегкую задачу: он не только сокращал или дополнял текст трагедии Шиллера — Жуковского, но внес ряд сюжетно-сценических мотивировок, которые преимущественно коснулись финала.
Самозабвенно проработав десять дней в Париже, Чайковский приезжает в Кларан, затем отправляется в Женеву, снова в Кларан, а оттуда — опять в Париж. Творческое вдохновение делало его беспокойным, словно бы гнало вперед: он много переезжал, но трудился до изнеможения. «Мной овладело какое-то бешенство, — сообщает он Модесту Ильичу, — я целые три дня мучился и терзался, что материалу так много, а человеческих сил и времени так мало! Мне хотелось в один час сделать все, как это иногда бывает в сновидении».
Напряженно работая с утра до вечера каждый день, Чайковский «совершенно неожиданно для себя кончил вполне «Орлеанскую деву».
«Орлеанская дева» — одно из самых монументальных творений Чайковского. Написанная в широкой декоративной манере, с использованием больших хоровых масс и развернутых ансамблей, она в то же время отмечена лирико-психологической глубиной, характерной для творчества композитора. На фоне развернутых, масштабных хоровых сцен рельефно выделяется образ главной героини, правдиво обрисованный в многообразии присущих ей душевных порывов. Образ Жанны главенствует в опере: его развитие определяет развертывание сценического действия в музыкальной драматургии произведения.
Завершив оперу, Чайковский тут же снова сел за работу: заканчивать инструментовку Первой оркестровой сюиты, прерванную сочинением «Орлеанской девы». Поистине его трудолюбие было беспредельным!
В последнюю неделю в столице Франции перед отъездом на родину композитор побывал на концерте, посвященном памяти Берлиоза. Он ясно вспомнил встречу с автором «Фантастической симфонии» двенадцать лет назад, когда тот был на гастролях в России. И сейчас, как и в Москве, музыка Берлиоза необычайно взволновала и захватила его: «Были моменты, когда я через силу сдерживал подступ душивших меня слез».
На другом концерте он услышал свое собственное сочинение, испытав волнения иного рода. Об исполнении оркестром Колонна «Бури» Петр Ильич узнал из афиш, расклеенных на столбцах и в окнах музыкальных магазинов французской столицы: «…музыка профессора Московской консерватории П. Чайковского». Петр Ильич скрыл от всех (кроме Надежды Филаретовны, бывшей в то время в Париже) свое пребывание в городе и поэтому решил посетить концерт в зале Шатле инкогнито. Он рассуждал: если исполнение пройдет удачно, он сможет получить истинное наслаждение. Если же нет, то хоть позора его никто не увидит: ведь вроде бы автор находится в Москве… Так уговаривал он себя, но терзался и страдал от сильнейшего волнения, нараставшего по мере приближения концерта. А когда наконец промучали первые аккорды симфонической фантазии, ему показалось, что он сейчас умрет — до того сильно у него болело сердце. И вдруг Петр Ильич совершенно ясно осознал, что волнение это совсем не оттого, что он боялся неуспеха своей музыки, а оттого, что с некоторых пор каждое новое слушание своего какого бы то ни было сочинения сопровождалось сильнейшим разочарованием в самом себе. Он сравнивал свою «Бурю» с исполненной перед нею симфонией Мендельсона и невольно удивлялся и восхищался чудным мастерством композитора: «У меня нет мастерства. Я до сих пор пишу, как не лишенный дарования юноша, от которого можно многое ожидать, но который дает очень мало. Всего более меня удивляет, что мой оркестр так плохо звучит! Конечно, мой разум говорит мне, что я несколько преувеличиваю свои недостатки, но это меня плохо утешает…»