Пройдет год, и снова он будет сетовать: «Господи, как я много написал, но как все это еще несовершенно, слабо, не мастерски сделано. А как напечатана большая часть моих вещей! — безобразно. Я решил несколько времени ничего не писать и лишь заниматься корректурами и переизданием всего прежнего».
И тогда будут сделаны третья редакция увертюры-фантазии «Ромео и Джульетта», а в 1885 году — новый вариант оперы «Кузнец Вакула».
…Двадцать восьмого февраля поезд уже мчал Чайковского в Россию. Короткая остановка в Берлине дала возможность послушать свое ставшее знаменитым Анданте кантабиле из Первого квартета, но на этот раз в исполнении струнного оркестра. Впечатление автора было однозначным. По его мнению, оркестр сыграл эту часть квартета «с таким ансамблем и таким изяществом, как будто каждая партия исполнялась одним колоссальным инструментом».
И снова дорога. Прошел день, мелькнул полосатый пограничный столб с двуглавым орлом наверху, и Петр Ильич оказался в пределах Российской империи.
Приехав в Петербург, Петр Ильич долго в нем не задержался. Узнав, что в субботу 17 марта 1879 года в Москве премьера «Евгения Онегина», он непременно захотел прослушать оперу и решил вечерним поездом выехать в Москву на день раньше в надежде присутствовать на генеральной репетиции. Поезд пришел вовремя, и Чайковский успел прямо к началу.
Композитор вошел в полутемный зал Малого театра, где готовился спектакль, и сразу увидел на освещенной сцене всех своих героев. Генеральная репетиция доставила ему большое удовольствие. «Исполнение в общем было очень удовлетворительное, — отметил автор. — Хор и оркестр исполняли свое дело прекрасно. Онегин — Гилев пел очень старательно… Татьяна — Климентова более приближается к моему идеалу, особенно благодаря тому обстоятельству, что у ней, несмотря на большую сценическую неумелость, — есть теплота и искренность. Ленского пел некто Медведев… с очень недурным голосом… Хорошо были исполнены роли Трике и Гремина. Постановка была весьма хорошая, и, по-моему, некоторые картины (в особенности картина деревенского бала) в этом отношении были безукоризненны. То же самое можно сказать о костюмах». Позже композитор сделает вывод, «что «Онегин» на репетиции шел бесконечно лучше, чем на спектакле».
Во всяком случае, ясно, что решение поручить первое исполнение оперы молодежи было, безусловно, верным. В «Евгении Онегине» не было традиционных сценических эффектов, а от исполнителей требовались максимальная простота и искренность. Молодые певцы, еще не успевшие в полной мере овладеть оперными штампами, вели себя на сцене просто и естественно. Уже во время репетиционных антрактов Чайковский убедился, что все без исключения полюбили музыку «Онегина». Даже скупой на похвалы руководитель постановки и ее дирижер Н. Г. Рубинштейн признался бывшему педагогу своей консерватории:
— Я влюблен в эту музыку.
Автор был растроган. Однако тут же неугомонный директор стал досаждать Петру Ильичу неотступными просьбами участвовать в продуманном им «сценарии» выходов и поклонов во время самой премьеры.
«Чего мне это стоило! — единому богу известно», — пожаловался в письме к Надежде Филаретовне создатель «Евгения Онегина». При всей своей антипатии к чествованиям, к шуму и комплиментам он мужественно выходил во время антрактов, смущенно улыбался и кланялся, при громких рукоплесканиях присутствующих принял от Николая Григорьевича лавровый венок и даже сказал несколько слов в ответ на его эмоциональную, прочувствованную речь. Но какой бы мучительной, по словам Петра Ильича, в этом смысле ни стала премьера его нового сценического произведения, значение ее для русской и мировой музыки оказалось огромно. 17 марта 1879 года стало днем рождения всемирно признанного и прославленного шедевра оперного искусства.
Поняли ли это слушатели и музыкальные критики, образованная, светская часть общества, присутствовавшая на первом спектакле? Однозначной оценки нет. Есть мнение искреннего друга и почитателя музыки Чайковского, серьезного музыканта Н. Д. Кашкина, о том, что это был «полууспех». Но существуют и слова другого друга Петра Ильича, Г. А. Лароша, который, несмотря на сердечность своих отношений с композитором, часто с горячностью критиковал его, доставляя последнему неприятные минуты. Именно он и писал, что «сочувствие публики, вообще очень горячее и единодушное, делилось между композитором, удостоенным многократных вызовов, и исполнителями. Порой можно забыть, что имеем дело с учениками консерватории… В дирижерстве на каждом шагу чувствовалась мощная рука и живой, чуткий темперамент г. Николая Рубинштейна».
Бесспорным, однако, остается факт, что изданное фирмой П. И. Юргенсона переложение оперы для фортепиано разошлось в баснословно короткий срок. «Евгений Онегин» стал исключительно популярным. «Лирические сцены» разучивали и ставили в домашних условиях, исполняли в отрывках на вечерах.
На следующий же день Чайковский выехал в Петербург. В столице уже были осведомлены о состоявшейся премьере. Вскоре в «Русских ведомостях» Петр Ильич прочел рецензию, принадлежавшую перу известного музыкального критика О. Я. Левенсона, в которой тот прозорливо писал, что «произведение г. Чайковского… сделается, вероятно, одной из популярнейших пьес нашего оперного репертуара благодаря национальному сюжету и прелестной музыке».
Весну, лето и начало осени композитор проводит на родине. Он много путешествует в России по делам, посещает родных, друзей и знакомых. И везде, несмотря на переезды и дорожные неудобства, — работа и размышления о творчестве. За этот весьма суетный период им было сделано немало: окончена партитура Первой сюиты, сделано ее переложение в четыре руки для фортепиано, начато сочинение Второго фортепианного концерта и завершена партитура оперы «Орлеанская дева».
Не прервалась творческая деятельность композитора и во время следующей поездки за границу — в Париж и Рим. Перейдя полностью на положение свободного художника, Чайковский занят был только творчеством, исполнением своих сочинений. Он с нетерпением ждет вестей и досадует, когда друзья и близкие не информируют его о премьерах и концертах. В письме П. И. Юргенсону из Рима он пишет: «Ведь, в сущности, единственный интерес, привязывающий меня к жизни, это мои сочинительства. Первое исполнение моей новой вещи составляет для меня эпоху, и неужели никто не мог понять, сколько для меня радости заключалось бы в нескольких сочувственных словах, из коих я увидел бы, что новая вещь исполнена и друзьям моим нравится!»
В зимние месяцы 1879/80 года Чайковский продолжает работать над Вторым фортепианным концертом. Тогда же он переделывает и Вторую симфонию, о которой требовательный автор сообщает тому же Юргенсону: «Теперь могу, положа руку на сердце, сказать, что симфония — хорошая работа». И, конечно, новое: во время пребывания в Риме он начинает создавать «Итальянское каприччио». Импульсом к созданию этой концертной фантазии в свободной форме послужили прелестные и бесхитростные итальянские народные песни, которые композитор слышал на улицах города. Началом «Каприччио» стал, по его пояснению, «итальянский военно-кавалерийский сигнал, раздававшийся ежедневно в отеле «Ко-станци», выходившем одной стороной окнами во двор казарм королевских кирасиров».