Глубоко национальны образы страстных, неистовых в любви Князя, Княгини, княжича Юрия, колоритны зловещие фигуры Дьяка, бродяги Паисия, колдуна Кузьмы. Большой выразительной силы достигает оркестр, рисующий картины широких волжских просторов, свирепой бури. Сам же конфликт оперы заключен в противоречии между стремлением Настасьи к личному счастью и свободе и желанием старого Князя покорить эту незаурядную натуру, а заодно и расправиться с гордой нижегородской вольницей.
Особенно понравилась Чайковскому в пьесе сцена Кумы с княжичем. Ему были чрезвычайно близки и нравственная красота героини и трагизм судьбы этой женщины из народа, возвысившейся силой духа, красоты и чистоты над представителями высшего сословия.
Чайковский во время работы неоднократно встречался со Шпажинским, который согласился переработать свою пьесу в либретто. Главным требованием автора музыки были сжатость, лаконизм развития действия. Вместе с тем Чайковский настоял на введении развернутых народных сцен — таким образом, не только интимная интрига, но и социальный элемент имеют большое значение в развитии конфликтной драматургии сюжета. «Нельзя ли сделать так, чтобы трагедия закончилась всенародно? Как сделать, чтобы народ при этом был?» — убеждал либреттиста композитор.
Несмотря на активное участие композитора в работе драматурга, либретто получилось все же во многом несовершенным. Однако благодаря музыке эти недостатки были не очень заметны. В центре оперы — образ Кумы-Чародейки, простой русской женщины, страстно любящей жизнь. В борьбе за личное счастье раскрывается ее душевная стойкость, нравственная сила ее души.
Одновременно с работой над оперой «Чародейка» Петр Ильич сочинял симфонию «Манфред» по одноименной драматической поэме Байрона. Сюжет программной симфонии, предложенный ему Балакиревым еще в 1882 году, выражал мрачный бунтарский дух романтического героя. Как писал Петру Ильичу Милий Алексеевич, «сюжет этот, кроме того, что он глубок, еще и современен, так как болезнь настоящего человечества в том и заключается, что идеалы свои оно не могло уберечь. Они разбиваются, ничего не оставляя на удовлетворение душе, кроме горечи. Отсюда и все бедствия нашего времени». Премьера симфонии состоялась 11 марта 1886 года, в день именин Н. Г. Рубинштейна, в концерте Московского отделения РМО под управлением М. Эрмансдерфера, — она была воспринята слушателями как реквием по ушедшему из жизни великому музыканту.
Авторитет Чайковского как композитора, музыкально-общественного деятеля, музыкального критика был бесспорен. Имя его стало широко известно и в Европе и в Америке. По воспоминаниям М. И. Чайковского, он стал «все чаще получать с Запада известия об успехах того или другого произведения в концертах, письма разных знаменитых виртуозов, игравших или собиравшихся играть его вещи. (' 1884 года начали до него доходить и из Парижа свидетельства возраставшей там известности; так, он получил от комитетов Парижского общества Себастьяна Баха и национального издания сочинений Керубини просьбы быть в числе почетных членов — «всезнаменитейших представителей Европы». В начале 1885 года Петру Ильичу сообщили, что в Париже его считают самым модным композитором. Тогда же он получил приглашение посетить французскую столицу от издателя Феликса Маккара, который предлагал ему познакомиться с парижскими композиторами и музыкантами-исполнителями.
Во Францию Петр Ильич решил отправиться морем, прежде заехав в Таганрог повидаться с братом Ипполитом, а затем через Владикавказ направиться в Тифлис к Анатолию Ильичу, который в это время служил на Кавказе, оттуда же выехать в Батум для продолжения пути в Европу, в Париж. 23 марта 1886 года композитор отправился из Москвы в свое дальнее путешествие, а 1 апреля из Тифлиса сообщал свои впечатления о начале поездки: «…Военно-Грузинская дорога, об которой так много приходилось читать и слышать, превзошла всякие мои ожидания. Знаменитое Дарьяльское ущелье, подъем в горы, в сферу снегов, спуск в долину Арагвы — все это изумительно хорошо, и притом до того разнообразны красоты этого пути! То испытываешь нечто вроде страха и ужаса, когда едешь между высочайшими гранитными утесами, у подошвы которых быстро и шумно течет Терек, то попадаешь в только что расчищенный между двумя снежными стенами путь и прячешься в шубу от пронизывающего до костей холода, то приезжаешь на ночевку в очаровательную горную местность… то, наконец, при спуске, открываются виды на даль столь поразительно красивые, что плакать хочется от восторга…»
Тифлис ему тоже чрезвычайно понравился. Весь месяц, проведенный здесь, несмотря на городскую суету, Петр Ильич чувствовал себя веселым, бодрым, счастливым. Он приходил в восторг от всего: и цветущих фруктовых деревьев, и массы благоухающих цветов, и городского сада — Муштаида, и народных песен, танцев (особенно пленила его зажигательная лезгинка), и смешения европейского и восточного в архитектуре города и образе жизни тифлисцев, и пения во время службы в армянской церкви, и монастыря Давида, расположенного на живописной горе, куда он ходил специально на могилу А. С. Грибоедова.
Посетив местное отделение РМО и Музыкальное училище, побывав не раз в доме директора Тифлисского отделения и дирижера Тифлисской оперы композитора М. М. Ипполитова-Иванова и его жены, певицы В. М. Зарудной, он не мог не заметить, что все его новые знакомые музыканты самым трогательным образом стремятся выразить свое восхищение и преклонение перед ним. В оперном театре состоялось торжество и большой концерт из его сочинений… Едва композитор в сопровождении Анатолия Ильича, его жены и дочери появился в ложе, как зал поднялся и взорвался овацией. На сцене расположились не только оркестр, хор и солисты театра, но и многочисленные депутации — от Тифлисского музыкального общества, от Артистического общества, от музыкальных кружков Баку, Кутайся и Владикавказа. «Хор, оркестр и артисты грянули «славу» дорогому гостю, которую мы взяли из первого акта «Мазепы», переделав соответственно слова, вместо «нашему гетману» — «нашему гению славы вовек», — рассказывал Михаил Михайлович Ипполитов-Иванов. — Публика встала и шумно приветствовала Петра Ильича, на что он, растроганный, отвечал короткими нервными поклонами своей седеющей головы. После первого приветствия дирекция прочитала свой адрес, в котором были отмечены заслуги Петра Ильича перед искусством и радость видеть его в Тифлисе». Только после всех приветствий начался концерт. Петр Ильич был поражен тем, что в Тифлисе так хорошо знают его музыку.
Свой день рождения он решил отметить торжественным завтраком для всех выдающихся представителей музыкального мира города, со многими из которых уже успел близко подружиться, особенно с четой Ипполитовых-Ивановых. Вечером его ожидало чествование в театре, специально приурочившем к этому дню постановку оперы «Мазепа».
Петр Ильич слушал «Мазепу», отмечая достоинства ее исполнителей, постановки. Слушал как бы отстраненно, словно и не свою оперу. А два года назад, во время подготовки премьеры в московском Большом театре, сколько было волнений и страданий…
Познакомившись с постановками «Евгения Онегина» и «Мазепы» в Тифлисской опере, вполне удовлетворившими его, особенно исполнением В. М. Зарудной партий Татьяны и Марии, Чайковский дал согласие Ипполитову-Иванову поставить и «Чародейку». Роль Кумы Настасьи должна была быть поручена Варваре Михайловне. Тифлисская премьера «Чародейки» под управлением М. М. Ипполитова-Иванова намечалась на декабрь следующего, 1887 года, сразу вслед за первыми спектаклями в Мариинском театре, которыми должен был дирижировать сам автор.
Пребывание в Тифлисе подходило к концу: настала пора продолжить путь. Путешествие морем от Батума через Константинополь до Марселя, длившееся неделю, завершилось благополучно. Петр Ильич 16 мая добрался наконец до Парижа. Здесь он узнал, что газеты французской столицы уже оповестили своих читателей о его прибытии. Начались обмены визитами с известными музыкальными деятелями Франции. Знакомство с Феликсом Маккаром, известным французским издателем, состоялось. Заочно, по письмам, они уже несколько сблизились.