К своему удовольствию, выйдя на перрон лейпцигского вокзала, он увидел встречавших его соотечественников: скрипача А. Д. Бродского, которому посвятил свой Скрипичный концерт, и своего ученика, молодого талантливого пианиста А. И. Зилоти, вскоре получившего приглашение войти в число профессоров Московской консерватории. Вместе с ними приветствовать русского композитора пришел и Мартин Краузе, пианист, авторитетный музыкальный критик лейпцигской газеты «Тагеблатт». В окружении шумной компании Петр Ильич вышел на привокзальную площадь. К его удивлению, в Лейпциге царствовала такая же суровая зима, как в только что покинутом Петербурге. Снег засыпал улицы, пышными шапками лежал на крышах домов, на деревьях. Прямо с вокзала, усевшись в сани, он отправился к Адольфу Давидовичу Бродскому. Здесь царила предпраздничная атмосфера, была наряжена елка — по новому стилю был канун Нового года. Совсем как в России, подумалось ему. Его приветливо встретили милые русские женщины — жена Бродского и его свояченица. Столь же отрадным был и визит на другой день к его бывшему ученику Александру Ильичу Зилоти.
В тот же день состоялись еще две исключительно приятные для Чайковского встречи. Он познакомился с Иоганнесом Брамсом и Эдвардом Григом.
«Явившись в час пополудни к обеду в дом А. Д. Бродского, — вспоминал Петр Ильич, — я услышал звуки фортепьяно, скрипки и виолончели. Это была репетиция к предполагавшемуся на следующий день публичному исполнению нового трио Брамса, причем партию фортепьяно исполнял сам автор. В первый раз в жизни случилось мне тут увидеть знаменитейшего современного немецкого композитора. Брамс человек небольшого роста, очень внушительной полноты и чрезвычайно симпатичной наружности. Его красивая, почти старческая голова напоминает голову благодушного, красивого, немолодого русского священника; характерных черт красивого германца Брамс вовсе не имеет… Какая-то мягкость очертаний, симпатичная округленность линий, довольно длинные и редкие седые волосы, серые добрые глаза, густая с сильной проседью борода — все это скорее напоминает тип чистокровного великоросса… Брамс держит себя чрезвычайно просто, без всякой надменности, нрав его веселый, и несколько часов, проведенных в его обществе, оставили во мне очень приятное воспоминание».
В то время, когда Петр Ильич слушал репетицию Трио Брамса, в комнату вошел другой замечательный музыкант, знакомство с которым скоро превратилось в искреннюю дружбу. Это был «очень маленького роста человек, средних лет, весьма тщедушной комплекции, с плечами очень неравномерной высоты, с высоко взбитыми белокурыми кудрями на голове и очень редкой, почти юношеской бородкой и усами. Черты лица этого человека, наружность которого почему-то сразу привлекла мою симпатию, не имеют ничего особенно выдающегося, ибо их нельзя назвать ни красивыми, ни правильными; зато у него необыкновенно привлекательные средней величины голубые глаза, неотразимо чарующего свойства, напоминающие взгляд невинного прелестного ребенка. Я был до глубины души обрадован, когда по взаимном представлении нас одного другому раскрылось, что носитель этой безотчетно симпатичной для меня внешности оказался музыкантом, глубоко прочувствованные звуки которого давно уже покорили ему мое сердце. То был Эдвард Григ, норвежский композитор, уже лет пятнадцать тому назад приобретший себе значительную популярность и у нас в России, и в странах скандинавских, вместе с Свендсеном, высокочтимый и пользующийся громадной знаменитостью… Григ сумел сразу и навсегда завоевать себе русские сердца. В его музыке, проникнутой чарующей меланхолией, отражающей в себе красоты норвежской природы, то величественно-широкой и грандиозной, то серенькой, скромной, убогой, но для души северянина всегда несказанно чарующей, есть что-то нам близкое, родное, немедленно находящее в нашем сердце горячий, сочувственный отклик…
Сколько теплоты и страстности в его певучих фразах, сколько ключом бьющей жизни в его гармониях, сколько оригинальности и очаровательного своеобразия в его остроумных, пикантных модуляциях и в ритме, как и все остальное, всегда интересном, новом, самобытном! Если прибавить ко всем этим редким качествам полнейшую простоту, чуждую всякой изысканности и претензий на небывало глубокое и новое (а многие современные авторы, в том числе и русские, страдают болезненным стремлением открывать новые пути, не имея к тому ни малейшего призвания и природного дара), то неудивительно, что Грига все любят, что он везде популярен и что как в Германии, Скандинавии, так и в Париже, Лондоне, Москве и повсюду его имя встречается беспрестанно на всех концертных программах…».
Петр Ильич ясно почувствовал, что они с Григом очень близки, внутренне похожи друг на друга, и ему приятно было сознавать, что и норвежский композитор явно испытывает по отношению к нему такую же симпатию.
Тогда же Петр Ильич был представлен и супруге Грига, певице Нине Хагеруп, образованной, умной, тонкой женщине, покорившей его своим интересом к русской литературе. Внешне Нина очень походила на своего супруга (она приходилась ему двоюродной сестрой), была такой же хрупкой, седовласой и доброй, как и Эдвард Григ. Чайковский был очарован этой парой.
В тот же день вечером он присутствовал на концерте в Гевандхаузе, где в первый раз исполнялось новое сочинение Брамса — Двойной концерт для скрипки и виолончели с оркестром. Солировали знаменитые Йозеф Иоахим и Роберт Гаусман. Дирижировал сам автор.
Слушая музыку Брамса, Петр Ильич понимал, как совершенна его композиторская техника, особенно в области контрапункта и мотивно-вариационного развития, но в то же время не мог принять сердцем образный строй музыки своего немецкого собрата.
Чайковский откровенно признавался: «…я не люблю его музыки». Это, однако, не помешало ему считать, что «толстопузый» Брамс — «человек очень милый и совсем не такой гордый», как он предполагал. Правда, при этом Петр Ильич заметил, что Брамс — «страшный любитель выпивки». Но это было сказано без тени критики, ибо он сам не раз констатировал, что именно с ним неоднократно «кутил»…
Вслед за произведением Брамса прозвучали хоры а капелла из мужских и детских голосов, спевших среди других произведений несколько мотетов Баха. В заключение же концерта была дана Пятая симфония Бетховена.
Петр Ильич не без волнения вошел в этот зал: здесь должен был состояться его первый концерт. Он рассматривал новое здание Гевандхауза. Просторный и удобный зал, богатое и вместе с тем изящное убранство, образцовая акустика — Гевандхауз прекрасно отвечал своему назначению. Превосходный симфонический оркестр сделал концерты Гевандхауза знаменитыми, а сам Лейпциг — одним из первенствующих музыкальных центров Германии. Репертуар коллектива составляли сочинения только классического направления, поэтому кроме музыки Гайдна, Моцарта и Бетховена там допускалось исполнение музыки разве что Мендельсона и Шумана. Произведения же Вагнера, Берлиоза или Листа никогда не исполнялись. Приглашение выступить в этом зале со своими произведениями было для Петра Ильича тем более удивительно и необычайно приятно. Глава общества концертов Гевандхауза сообщил ему, что репетиция его концерта назначена на следующее утро.
Ночь перед первой встречей с оркестром, как водится, Петр Ильич провел дурно, опасаясь, что робость и застенчивость помешают ему завтра на репетиции. «Как бы не ударить лицом в грязь», — думал он.
Утром, выйдя к оркестру, которому его представил любезный К, Рейнеке, постоянный дирижер Гевандхауза, убеленный сединами дебютант не смог произнести толком заранее заготовленное обращение к музыкантам:
— Господа! Я не могу изъясняться по-немецки, но я горд тем, что так… так… что называется, я горд… я не могу!!!
Этот спич, как его назвал сам не потерявший чувства юмора маэстро, он с искренней веселостью пересказал в письме П. И. Юргенсону. Хотя репетиции прошли успешно, но окончательно справиться с волнением ему не удалось и перед выходом на генеральную он «просто умирал». Однако часы шли неумолимо: 24 декабря 1887 года наступило!
В заполненном до отказа зале среди публики находились близкие композитора — Бродский и Зилоти. На вечере присутствовали и обучающиеся в Лейпцигском университете русские студенты. В числе слушателей были также новые друзья и знакомые: композиторы Брамс и Григ, дирижер Рейнеке, немало способствовавший выступлению русского композитора в Лейпциге.