Шестнадцатого февраля 1888 года Чайковский впервые выступил в Париже как дирижер. На авторском вечере, устроенном в его честь семьей Бенардаки, в их роскошном особняке, собравшем избранную парижскую публику (триста слушателей), оркестр Колонна под управлением Петра Ильича исполнил Элегию и Вальс из Струнной серенады, Анданте кантабиле в переложении для струнного оркестра, романсы и виолончельные пьесы. «Знаменитый вечер…» — так оценил это событие в своем дневнике композитор, а брату Анатолию написал: «Успех был огромный».
Два больших концерта, с которыми выступил Чайковский в зале Шатле, состоялись 21 и 28 февраля. В первом из них Петр Ильич дирижировал Серенадой для струнного оркестра, финалом из Третьей сюиты, сочинениями для фортепиано, скрипки и виолончели с оркестром (солисты Л. Демьер, М. Марсик и А. А. Брандуков). Романсы в этих концертах исполняла Ж. Конно.
Парижские газеты были переполнены статьями и рецензиями о выступлениях Чайковского. Не без интереса он отнесся к тем статьям и информациям, которые были посвящены концертам. А в одном из номеров газеты «Фигаро» он прочел, что управлял оркестром твердо и с уверенностью.
И снова в дневнике короткие записи: «Успех… большой успех… Блестящий прием…» Там же появилась и еще одна знаменательная фраза: «Гуно в концерте демонстративно высказывал восторг». Это было уже признание! Авторитет семидесятилетнего французского мастера, создателя двенадцати опер, о котором Петр Ильич с уважением отзывался как об одном «из немногих композиторов, которые в наше время пишут не из предвзятых теорий, а по внушению чувств», был непоколебим.
Чайковский убедился воочию, что и его музыка и он сам в роли дирижера приняты с огромной симпатией. Однако он не смог осуществить свою мечту об исполнении в Париже произведений русских композиторов. Он откровенно написал в воспоминаниях, что задуманный им «русский концерт в Париже оказался ребячески-невозможным мечтанием…». В письме же Римскому-Корсакову изложил причины, по которым «желание познакомить парижан с сочинениями тех композиторов, которых я люблю и уважаю, не осуществилось». «Все это издали казалось мне очень соблазнительно, очень легко, — вынужден был признаться композитор, — но не так оно вышло на деле. Во 1-х, нужно было иметь тысяч 10 франков, чтобы устроить все как следует… во 2-х, достать оркестр и залу оказалось в то время невозможно, ибо кроме Трокадеро, который возможен только весной и летом, большой залы нет, а театры все заняты». Чувство горечи наполняло Петра Ильича, когда он писал Николаю Андреевичу.
Более чем двухмесячные напряженные зарубежные гастроли утомили Чайковского. Особенно остро он почувствовал это в Париже. «Если петербургскую суету увеличить в 100 раз, то едва ли получится настоящий размер здешний. Это просто безумие какое-то», — откровенно высказывается он в письме к Модесту Ильичу. «Из фрака не вылезаю, а кроме того репетиции, прием визитов», — сообщает он Анатолию Ильичу. Накануне последнего артистического и музыкального вечера, устроенного в честь Чайковского влиятельной парижской газетой «Фигаро», и пришли к нему грустные мысли:
«Успех моих концертов был блестящий; про меня много пишут и говорят, и вообще слава моя страшно выросла, но что в этой славе?? То ли дело сидеть в своем тихом деревенском уголку, вдали от шума и суеты».
— Об России даже и мечтать еще не смею, — говорил Петр Ильич. — До отъезда в Лондон не имею ни одного часа не занятого. С ума схожу.
Четвертою марта состоялось чествование композитора в обществе камерной музыки «Trompette». Звучала музыка, произносились речи. Пятого марта чествование продолжилось. Оно происходило в зале основателя фирмы музыкальных инструментов Эрара. На концерте ученики Л. Дьемера исполнили около сорока произведений русского композитора. «Тронут, но устал», — короткой фразой в дневнике определил свое состояние Петр Ильич. Находясь в Париже, Чайковский получил от Грига, еще пребывающего в Лейпциге, письмо с изъявлениями самых дружеских чувств: «Вы не поверите, какую радость доставила мне встреча с Вами. Нет, не радость — гораздо большее! Как художник и как человек Вы произвели столь глубокое впечатление, что я чувствую, что Вы многому меня научили. А такое является значительным событием для человека, которому исполнилось сорок четыре года. Вот Вы увидите: если я смогу еще некоторое время писать ноты, я непременно когда-нибудь осмелюсь и украшу Вашим именем одно из моих произведений…» А через полтора месяца, уже из Дании, Григ писал Чайковскому: «…мы должны повидаться, где бы то ни было: в России, в Норвегии или еще где-нибудь! Родственные души ведь не растут на деревьях!»
Получив посвященную ему симфоническую увертюру-фантазию «Гамлет», Григ с восторгом писал Чайковскому: «Как дитя, радуюсь я увертюре к «Гамлету». Сердечно благодарил он Петра Ильича за приглашение приехать в Москву с концертами. Однако; к огорчению обоих, ни Чайковский не смог выступить в Скандинавии, ни Григ — в Москве. Отвечая норвежскому композитору, Петр Ильич писал: «Как Вы добры, милы и благожелательны, и как я горжусь, что заслужил Вашу дружбу! Досадно только, что мне так убийственно трудно писать по-немецки, а то я сказал бы еще очень мною о моей любви и преклонении!.. Будем надеяться, что мне еще много раз представится счастье повидать Вас и Вашу неоцененную супругу. Я никогда не забуду лейпцигские дни, когда мы были вместе!»
Через два дня Чайковский выехал в Англию. Он покинул Париж «в ужасную снежную бурю». Такой же оказалась и погода на побережье Ла-Манша, и переезд через пролив был очень тяжел. Лондон встретил композитора снежными сугробами, какие бывают в январе лишь в Москве. Более четверти века назад Петр Ильич побывал на берегах Темзы. Тогда город показался ему очень интересным, но произвел немного мрачное впечатление. Вспомнилось, как осматривал Вестминстерское аббатство, побывал на концерте Аделины Патти, посещал увеселительные сады…
В афише концерта Филармонического общества были объявлены Серенада для струнного оркестра, тема и вариации из Третьей сюиты. Шумные одобрения и троекратный вызов на поклоны автора, дирижировавшего своими сочинениями в Сент-Джеймс-холле, он по праву мог счесть большим успехом. Газеты, которые он читал на следующий день после концерта, писали, что «и автор и произведения были приняты гораздо горячее простого вежливого одобрения», более того, «покидая залу концерта, г. Чайковский, вероятно, был вполне удовлетворен чрезвычайно сердечным приемом, оказанным ему лондонцами».
Последний концерт этой длительной поездки закончился. На следующий день, дождавшись выпуска английских газет «Дейли телеграф», «Дейли кроникл» и «Таймс», где были помещены рецензии на его выступления, Чайковский вечером покинул английскую столицу. Путь его лежал через Германию и Австрию в Россию. Долгая дорога не путала композитора. Ведь она давала ему возможность обдумать и оценить все происшедшее. Но, пожалуй, главное — наконец-то побыть наедине со своими мыслями. В Вене, видимо под влиянием крайнего утомления, он делает запись: «…навсегда кончаю дневник».
«Старость стучится, может быть, и смерть недалеко. Стоит ли?» — написал однажды пессимистически настроенный композитор.
Полистав дневник, нашел в нем и более раннюю, но отражающую его сомнения прошлогоднюю запись. Задумавшись, он не спеша прочел написанные своей рукой слова: «Сижу… и в чем-то раскаиваюсь. Смысл этого раскаяния такой. Жизнь проходит, идет к концу — а ни до чего не додумался, даже разгоняю, если являются, роковые вопросы, ухожу от них. Так ли я живу, справедливо ли поступаю? Вот, например, теперь: сижу здесь и все восхищаюсь моей жертвой. А жертвы никакой. Я благодушествую, чревоугодничаю… ничего не делаю и трачу на пустяки, когда те и другие нуждаются в необходимом».
«Ничего не делаю…» — мысленно повторил про себя Петр Ильич. В памяти начали возникать события его трехмесячного путешествия. Композитор мысленно восстанавливал облик концертных залов, где ему довелось дирижировать. Он почти наяву слышал звучащую музыку, аплодисменты и овации. А ведь задача, которую он поставил перед собой, когда решился выйти к оркестру, была предельно ясной. Тогда он твердо сказал себе: