Триумфом ознаменовалась постановка «Пиковой дамы» и в Москве. Здесь премьера состоялась 4 ноября 1891 года. Оперой дирижировал И. К. Альтани. Партию Германа пел исполнявший ее в Киевской опере М. Е. Медведев, к которому Петр Ильич не мог не относиться с особой симпатией — ведь он первым спел партию Ленского в памятном, счастливом ученическом спектакле Московской консерватории. Состав исполнителей московской постановки был столь же блистательным, как и петербургский: М. А. Дейша-Сионицкая — Лиза, Н. А. Хохлов — Елецкий, Б. Б. Корсов — Томский, А. П. Крутикова — Графиня. И в Москве опера прошла с колоссальным успехом.
И снова Петр Ильич радовался и огорчался, волновался и тревожился, страдал и наслаждался… Спектаклем он остался очень доволен: «…ансамбль выше всяких похвал; Альтани неузнаваем. Постановка роскошная… Больше всех мне понравилась Сионицкая. Медведев был очень хорош…»
А в конце следующего года опера была поставлена под управлением И. О. Палицына в Саратове.
Композитор стал вновь свидетелем триумфа «Пиковой дамы», когда осенью того же, 1892 года состоялась премьера его детища на сцене Национального театра в Праге: восхищены были все — и исполнители, и публика, и даже музыкальная критика, не баловавшая Чайковского. В чешских газетах он мог прочитать о том, что Россия имеет право гордиться таким произведением.
С каждой новой постановкой опера получала все большее признание. Композитор был удовлетворен. Радовались друзья и близкие. Не скрывал своей радости и младший брат, либреттист-соавтор Модест Ильич, вложивший душу в эту работу. Доволен и удовлетворен был Всеволожский: это был успех его творческой идеи и победа над композитором. Иван Александрович хорошо знал, что после их первого разговора, в котором им было сделано предложение о написании оперы на пушкинский сюжет, композитор даже посмеивался над этим замыслом, считая невозможным его воплощение на оперной сцене.
Иван Александрович Всеволожский был назначен на пост директора императорских театров в 1881 году. Петр Ильич признавал высокий авторитет И. Л. Всеволожского, ценил его прозорливость, вдумчивое руководство театральными делами. К. Ф. Вальц вспоминал: «И. А. Всеволожский был едва ли не самым полезным директором театра за все время моей службы. Культурный, просвещенный человек, он, кроме тонкого понимания искусства, обладал еще острым критическим умом, проникавшим во все мелочи театральной повседневности. Его директорство ознаменовано целым рядом крупнейших реформ, коснувшихся и художественной и административной частей жизни театра. Благодаря его усилиям русская опера была извлечена из той пропасти упадка, в которой она пребывала более 20-ти лет. Новые музыкальные руководители и новые певцы смогли придать русской музыке то громадное значение, которое она занимает до сего времени». Увеличение жалованья артистам, улучшение в художественном отношении постановок опер и балетов, расширение числа музыкантов оркестра и хористов — все это было делом его рук.
Композитор придавал особое значение советам и замечаниям Ивана Александровича, большого знатока и ценителя театрального искусства, бывшего, в частности, специалистом по истории французского театра XVII–XVIII веков. Директор императорских театров показал себя и одаренным художником, выполнив более тысячи эскизов театральных костюмов, в том числе для «Спящей красавицы», «Пиковой дамы», а впоследствии и «Иоланты». Ему же принадлежит и подробная разработка либретто балета «Спящая красавица».
Петр Ильич сблизился со Всеволожским во время постановки оперы «Мазепа» на сценах столичных театров. Композитор сразу почувствовал его интерес к своей музыке', к творческим планам. Уделяя много внимания постановкам произведений Чайковского на театре, он относился к самому композитору с предупредительностью и заботливостью, стремясь облегчить устройство частной жизни Петра Ильича. Узнав о стесненном материальном положении композитора, он обратился с ходатайством к императору о предоставлении Чайковскому постоянного денежного пособия и добился «монаршей милости». С 1 января 1888 года Петру Ильичу было пожаловано ежегодное пособие в размере 3 тысяч рублей — сумма небывалая по тем временам по отношению к деятелям искусства (признанный корифей отечественной музыки А. Н. Серов, как известно, получал пенсион в размере тысячи рублей).
Иван Александрович расположил к себе композитора не только своим недюжинным умом и знаниями. Внешне он также был симпатичен Петру Ильичу, который всегда с радостью узнавал его крупную сутуловатую фигуру и орлиный нос с неизменным пенсне. Нравилась музыканту и его добрая, ласковая, подчас лукавая улыбка. Вскоре их отношения перешли грань официальных и переросли в искреннюю и тесную творческую дружбу, в которой директор театров никогда не пытался взять верх.
«Я ужасно Вас люблю и терпеть не могу, когда Вы на меня сердитесь», — признавался в письме своему высокопоставленному другу Петр Ильич. «…Тысячу раз спасибо за Ваши добрые слова и за все, что Вы сделали и сделаете еще для меня», — писал он ему в другом послании, глубоко ценя его инициативу в постановке на петербургской сцене «Евгения Онегина», а затем и оперы «Черевички» в роскошных декорациях. С именем Ивана Александровича связаны и будущие воплощения на сцене оперы «Иоланта» и балета «Щелкунчик». После постановки «Пиковой дамы» требовательный директор настойчиво подводил своего друга-композитора к мысли о сочинении новых произведений для театра. Однако утомившийся автор запросил отсрочки. «…Позвольте мне, ради бога, — писал в апреле 1891 года Петр Ильич, — представить Вам к весне будущего года партитуры балета и оперы, достойные тех ожиданий, которые Вы на меня возлагаете». В этом письме, написанном из Франции, из Руана, находясь уже в пути за океан, Чайковский излагал причины переноса на целый год сроков окончания двух новых сценических произведений: «Я совершу свою поездку в Америку без терзаний, сомнений и страха; вернусь домой покойный и отдохнувший от всевозможных эмоций, испытанных в Париже и Америке, и начну понемножку, с любовью работать, уверенный, что напишу два шедевра (простите за самоуверенность)… Может ли быть хороша моя музыка к этим двум сюжетам, если я пишу ее через силу, с отчаянием в душе, с уверенностью, что все выходит скверно, банально, пошло, сухо, скучно?»
Предстоящее турне по Америке тревожило композитора. Даже К. Ф. Вальц, погруженный в свою хитроумную машинерию, запомнил его ощущения: «Одна из моих последних встреч с П. И. Чайковским произошла случайно в Петербурге за несколько дней до отъезда композитора в Америку, куда он был приглашен дирижировать концертами. Петр Ильич смущенно подошел ко мне и стал признаваться, как ему не хочется ехать в Америку и как он боится полного провала из-за неуменья дирижировать. Я, сколько мог, постарался ободрить Чайковского, заверяя его, что симфонические концерты под его управлением всегда были блестящи и что я редко встречал равного ему концертного дирижера. Петр Ильич хотя и улыбнулся, но все же недоверчиво покачал головой — уж очень он был скромный человек».
С такими мыслями и настроением, к которым добавилась еще и тоска по родине («которую я предвидел и без которой никогда я теперь не обхожусь вне России»), Петр Ильич добрался до Тавра, откуда отправился прямо на пристань и занял свою каюту на пароходе «Британия», отправляющемся в Америку, в Нью-Йорк. Прошел день. В начале апреля 1891 года, миновав маяк на западной оконечности Англии, корабль вышел в открытый океан. Это была «последняя земля до самого Нью-Йорка», записал Чайковский.
В течение XIX столетия Атлантика стала самой оживленной морской магистралью, благодаря которой за сравнительно небольшой исторический период был заселен весь Американский континент. Если в 1800 году население США составляло 5,3 миллиона, то в 1900-м оно достигло 76 миллионов! Даже если учесть естественный прирост населения, то и тогда картина иммиграции выглядит фантастически! Поэтому на пароходе «Британия» Чайковский увидел выходцев практически из всех стран Старого Света, направляющихся в Америку в поисках счастья.