Недельное путешествие через океан считалось по тому времени весьма недолгим и даже скорым. Ведь состоявшийся в 1819 году первый рейс парохода «Саванна», небольшого колесного судна, заменившего традиционные парусники, продолжался 27 суток и 11 часов! К концу века многое изменилось, но Петр Ильич, находясь на палубе, все же, наверное, вспоминал описание переезда через Атлантический океан, сделанное его любимым писателем Чарлзом Диккенсом в «Американских заметках»: «…я никогда не забуду того изумления, на четверть тревожного и на три четверти веселого, с каким я утром третьего января тысяча восемьсот сорок второго года приоткрыл дверь спальной каюты на борту пакетбота «Британия»… Далее, верный своему юмористическому стилю, английский писатель продолжает: «Я глубоко убежден, что, если не считать двух коек, расположенных одна над другой и таких узких, что, пожалуй, только в гробу спать еще теснее, — каюта была не больше одного из тех наемных кабриолетов с дверцей позади, из которых седоки вываливаются на мостовую, словно мешки с углем…»
К счастью, «Британия», на которой русский композитор следовал в Америку, не была похожа на судно, которое описывал Диккенс, — новый одноименный пароход превосходил своего предшественника в несколько раз по габаритам и был несравненно более комфортабельным. Поэтому, вдоволь налюбовавшись океаном, Чайковский 14 апреля благополучно прибыл в Нью-Йорк, где его на пристани уже ждали инициаторы и организаторы этой гастрольной поездки.
«Когда наконец бесконечная процедура приставания кончилась и я сошел с парохода, ко мне подошли гг. Рено, Гайд (Hayd), Майер (представитель Кнабе), дочь Рено… Они быстро помогли мне исполнить все формальности с таможней, усадили в карету рядом с миленькой мисс Алис и повезли в Hotel Normandie». Отдохнув после дороги в номере, к вечеру композитор вышел на прогулку.
Встреча с Америкой началась.
Петру Ильичу многое казалось удивительным в этом новом для него городе, этой стране, которую он для себя открывал и о которой знал только понаслышке. Но все же главное, что поразило его, — это теплая встреча, когда буквально на следующий же после приезда день он встретился с музыкантами, деятелями культуры и представителями прессы, менеджерами, меценатами искусства и простыми американцами. «Оказывается, что я в Америке вдесятеро известнее, чем в Европе, — писал на родину изумленный композитор. — Сначала, когда мне это говорили, я думал, что это преувеличенная любезность. Теперь я вижу, что это правда. Есть мои вещи, которых в Москве еще не знают, — а здесь их по нескольку раз в сезон исполняют и пишут целые статьи и комментарии к ним (например, «Гамлет»). Я здесь персона гораздо более, чем в России. Не правда ли, как это курьезно!!!»
На первой же репетиции, как только Чайковский подошел к оркестру, музыканты вместе с дирижером Дамрошем устроили ему овацию. В честь прибывшего гостя Дамрош «произнес спич; снова овация». Взяв в руки дирижерскую палочку, композитор прошел с оркестром первую и третью части своей Третьей сюиты и остался очень доволен. «Оркестр превосходный», — сделал заключение Петр Ильич. Здесь же состоялось и знакомство с Уолтером Дамрошем, изучавшим дирижирование под руководством старого друга композитора, Ганса фон Бюлова, а теперь руководившим двумя нью-йоркскими обществами — Симфоническим и Ораториальным. Вместе с Дамрошем Чайковский участвовал в подготовке концерта по случаю открытия в Нью-Йорке нового концертного зала «Мюзик-холл», получившего вскоре название «Карнеги-холл».
«Весной 1891 года мы открывали «Карнеги-холл» — концертный зал, построенный Эндрю Карнеги. Он должен был стать очагом крупнейших музыкальных мероприятий Нью-Йорка, — вспоминал позже американский дирижер. — К открытию был приурочен музыкальный фестиваль… Чтобы придать этому фестивалю особое значение, я пригласил в Америку Петра Ильича Чайковского, великого русского композитора, продирижировать какими-нибудь своими произведениями.
За весь долголетний опыт я ни разу не встречал великого композитора такого милого, такого скромного, даже застенчивого, как он. Мы все сразу же полюбили его: жена и я, хор, оркестр, служащие гостиницы, где он жил, и, разумеется, публика…Он был всегда очень обходителен со всеми, но казалось, что его никогда не покидает какой-то налет печали, несмотря на то, что прием его Америкой был более чем восторженный и успех во всех отношениях столь значительный, что он строил планы на возвращение сюда в следующем году. Но он очень часто бывал обуреваем неудержимой меланхолией и грустью».
Последние слова справедливы: дирижер не знал, что по пути в Америку композитора постигла тяжелая утрата — в Каменке скончалась его сестра Александра Ильинична Давыдова, бывшая для него в течение многих лет олицетворением и живой памятью о горячо любимой матери. Первым об этом узнал Модест Ильич. Но он не стал уведомлять брата, находившегося в те дни во Франции, на пути в Америку, понимая, какую боль причинит Петру Ильичу это известие. Однако в Париже Чайковский случайно увидел на последней странице газеты «Новое время» извещение о смерти сестры.
Петр Ильич пытался отвлечься от грустных мыслей и воспоминаний, поэтому он не отказывался от предлагавшихся ему возможностей познакомиться с достопримечательностями этой молодой и новой для него страны: осматривал города, где пришлось побывать, посещал концерты и дома новых друзей, осмотрел Ниагарский водопад, «красота и величественность» которого, по его мнению, «действительно удивительны»; посетил Балтиморскую картинную галерею, консерваторию и даже подвалы государственного казначейства, где ему «дали подержать пачку новых билетов ценностью в 10 000 000 долларов». Но, конечно, более всего Петра Ильича отвлекала от трудных раздумий его интенсивная музыкальная — репетиционная и концертная — деятельность.
Пятого мая прошел симфонический концерт по случаю открытия нового концертного центра, который представлял собой роскошно отделанный большой зал, малый зал, «Реситал-холл», для камерных ансамблей, и около двухсот помещений (ателье, студий и др.) для музыкантов, художников и скульпторов. Главный зал, напоминающий своими балконами и ярусами театр, имел большую сцену и великолепную акустику. В первом отделении концерта была «исполнена очень хорошо увертюра «Леонора», — как записал в дневнике Чайковский. — Антракт. Сошел вниз. Волнение. Моя очередь». Композитор дирижировал своим Коронационным маршем. «Принят очень шумно. Марш прошел прекрасно. Большой успех», — отметил Петр Ильич.
Двадцать пятого апреля (в США по новому стилю — 7 мая), в день своего рождения, Чайковский снова появился за пультом оркестра, чтобы продирижировать Третьей сюитой. Дневник свидетельствует: «Страшно волнуюсь в утро этого дня. Уж сколько раз этой самой сюитой я дирижировал! Идет она прекрасно; чего бояться? А между тем я невыносимо страдаю! Никогда я, кажется, так не боялся. Наконец вышел, был опять превосходно принят и произвел, как говорится в сегодняшних газетах, сенсацию».
На следующий день состоялось третье выступление русского музыканта в Нью-Йорке: он дирижировал двумя своими хоровыми сочинениями. Но, пожалуй, наиболее значительным в музыкальном смысле был симфонический вечер в том же «Карнеги-холле», состоявшийся 8 мая, на котором Петр Ильич дирижировал Первым фортепианным концертом, хорошо известным здесь еще со времен первого исполнения пианистом Гансом фон Бюловом. За пятнадцать лет со дня его американской премьеры произведение стало всемирно известным и знаменитым. И вот слушатели смогли прочувствовать звучание этого шедевра под управлением самого автора. «Концерт мой, в отличном исполнении пианистки Адели Аус дер Оэ, прошел великолепно. Энтузиазм был, какого и в России не удавалось возбуждать. Вызывали без конца, кричали «upwards» (еще), махали платками — одним словом, было видно, что я полюбился и в самом деле американцам».
Композитор выступил в Балтиморе и Филадельфии, городах, находящихся от Нью-Йорка в радиусе трехсот километров, где, дирижируя Бостонским симфоническим оркестром, исполнил Серенаду для струнного оркестра, Третью сюиту и Первый фортепианный концерт. Успех был бесспорный. «Пресса воспевает мне такую хвалу, о которой в России я никогда и помышлять не мог», — сообщил он Модесту Ильичу.