Чайковский, как и многие русские композиторы, искренне и глубоко почитал Шопена, Он разделял мнение А. Н. Серова, указавшего на основополагающее значение творчества польского композитора в истории музыкальной культуры славянских народов. В своем увлечении музыкой Шопена он сходился с членами балакиревского кружка, боготворившими «польского Моцарта» наряду с Глинкой. Да и сам Глинка, о чем было известно Чайковскому, любил музыку «поэта фортепиано», не только ценя в ней ее народные истоки и удивительную красоту звучания, но и находя общее со своим гармоническим стилем, что позволило ему однажды сказать, что в этом «у нас с ним родная жилка».
Сам Етинка не раз посещал Варшаву. Русский композитор был завсегдатаем музыкальных собраний у «царицы звуков», как называл Адам Мицкевич прославленную польскую пианистку Марию Шимановскую. В ее салоне он познакомился с многими музыкантами, художниками и литераторами Польши. Чайковскому было приятно слышать, с каким уважением и симпатией произносилось здесь имя его великого соотечественника. Немалую радость он испытал, когда от новых польских друзей узнал, что всего несколько месяцев тому назад в Варшаву приезжал М. А. Балакирев. Именно по его инициативе и при активной поддержке Варшавского музыкального общества в 54 километрах от столицы, в Желязовой Воле, где родился Шопен, в его честь был воздвигнут обелиск. На торжестве открытия вместе с другими крупными пианистами выступал и Балакирев.
В Варшаве произошла и приятная встреча с артисткой Мариинского театра Н. А. Фриде. Певица совсем недавно приехала с мужем в Варшаву из Петербурга, где на премьере «Пиковой дамы» спела партию Ми-ловзора. Теперь же она репетировала для авторского вечера Чайковского арию Иоанны и пять романсов.
Репетиция предстоящего концерта состоялась в канун нового, 1891 года. Новый год встречали в дружном семействе бывшей певицы Мариинского театра, понравившемся гостю «необыкновенным радушием, хлебосольством и общей симпатичностью всех его членов». А 2 января все они присутствовали на вечере, где автор дирижировал большой программой из своих произведений. Скрипач Барцевич, по мнению Петра Ильича, «с необычайным блеском сыграл мой концерт, а Фриде чудесно пела. Принимали меня и музыканты и публика очень горячо. Концерт был блестящий».
В Гамбург Чайковский приехал в связи с предстоящей премьерой оперы «Евгений Онегин», которая должна была идти под его управлением. Все происшедшее в театре прокомментировал сам композитор: «Вчера была единственная репетиция, которою я дирижировал перед сегодняшним спектаклем. Опера прекрасно разучена и недурно поставлена, но вследствие перемен в речитативах, обусловленных немецким текстом, я поневоле сбивал и путал и, несмотря на все уговаривания, отказался от дирижирования…»
В этом решении еще раз проявилась свойственная Чайковскому скромность и требовательность к себе, умение трезво оценить ситуацию, поставленные перед ним задачи и самого себя в качестве исполнителя. Он не стремился встать в один ряд с выдающимися дирижерами своего времени, хорошо понимая особую значимость и специфику профессии, которой те посвятили себя, имея за плечами огромный практический опыт и специальную подготовку. Именно поэтому он незамедлительно вручил дирижерскую палочку руководителю театрального оркестра Густаву Малеру, который накануне премьеры «Онегина» поразил его удивительнейшим, как ему показалось, исполнением вагнеровского «Тангейзера».
— …Это капельмейстер не какой-нибудь средней руки, а просто гениальный! — восклицал русский композитор.
К тому же талантливый тридцатилетний австрийский музыкант и не скрыл от автора, что сгорал желанием дирижировать на первом представлении подготовленного и досконально изученного им сочинения.
Премьера «Евгения Онегина» на гамбургской сцене удовлетворила композитора. «Исполнение было положительно превосходно», — отреагировал он. В музыкальном отношении, по его мнению, спектакль прошел очень хорошо. Публика восхищалась оперой, вызывала автора на поклон после каждой картины. Все артисты относились с исключительным дружелюбием, уважением и к нему и к его музыке. Кроме того, Петр Ильич был обрадован возникшей симпатией между ним и Малером, начавшим завоевывать известность не только как дирижер, но и как композитор. Итогом этого первого музыкального и личного знакомства явилось обращение нового друга и почитателя Чайковского и к другим его сочинениям. Позднее, уже на венской сцене, Малер поставил оперу «Пиковая дама», что свидетельствует об искреннем интересе выдающегося дирижера к творчеству своего старшего коллеги. А во время гастролей в Петербурге он продирижирует симфонией «Манфред».
После гамбургской премьеры Чайковский, посетив ненадолго Париж, вернулся на родину, в Майданове. На его столе лежали завершенный, но не инструментованный балет «Щелкунчик» и сочиненная лишь частично, в эскизах опера «Иоланта». Оба произведения были им закончены весной: в марте — «Щелкунчик», в апреле — «Иоланта». «Опера выйдет на днях», — записал он 20 апреля, в день, когда он дирижировал полюбившейся ему еще в Париже оперой Гуно «Фауст». Она ставилась частным оперным товариществом в Киеве, во главе которого стоял И. П. Прянишников. Композитор был хорошо знаком с Ипполитом Петровичем и высоко ценил талантливого певца, обладающего выразительным голосом баритонального тембра и почти десять лет выступавшего на сцене Мариинского театра. И. П. Прянишников был первым исполнителем партии Лионеля в петербургской постановке «Орлеанской девы». Во время пребывания Петра Ильича в Киеве в связи с подготовкой премьеры оперы «Пиковая дама» пути их вновь пересеклись. К этому времени Прянишников начал заниматься режиссерской деятельностью, организовав первое в России Оперное товарищество. Когда автор «Пиковой дамы» узнал об этом, его уважение и симпатии к артисту еще больше возросли. Композитор достаточно скептически отнесся к идее Ипполита Петровича переехать в Москву. Чайковский сомневался, и не без основания, сможет ли Товарищество завоевать московскую публику, чьи симпатии давно принадлежали Большому театру. Тем не менее он горячо поддержал коллектив энтузиастов, когда они прибыли в Москву.
Из восьми опер, находившихся в репертуаре Товарищества, Чайковский взял для себя любимых «Демона» Рубинштейна и «Фауста» Гуно, а также и «Евгения Онегина».
Каждый из трех спектаклей под управлением Чайковского, состоявшихся в апреле 1892 года, проходил с аншлагом.
И все же недолгий творческий взлет частной оперной труппы с участием известного русского музыканта доставил много радости и яркие воспоминания артистам весенних спектаклей, которые, по словам И. П. Прянишникова, «полные благодарности, всей труппой проводили его на вокзал Николаевской ж. д.».
После короткого пребывания в Петербурге Чайковский вернулся в новый дом, снятый в Клину. Двухэтажный дом с просторной верандой и небольшой угловой башенкой над парадным подъездом стал для него последним постоянным пристанищем, где он находился «у себя», «в своем углу», «в своем убежище». Здесь ему нравилось все: планировка дома, близость густого березового леса, протекающая совсем рядом живописная речка Сестра. Нравилось и то, что городок Клин находится на дороге между Москвой и Петербургом: «Я живу на самом шоссе, так что и в дождь могу гулять не утопая в грязи», — писал он в письме из Клина.
Пять комнат второго этажа, которые занимал композитор, вполне устраивали его. Одна из них, просторная и светлая, выполняла сразу три функции: музыкальной залы, гостиной и кабинета. В ней находились небольшой рояль, столики со стульями для гостей, письменный стол с зеленым сукном и шкафы с книгами и нотами, вмещавшие обширную библиотеку хозяина дома. Комнату украшал камин, на котором стояли купленные в Праге часы. В одном из углов — дверь, ведущая в небольшое застекленное помещение башенки над подъездом первого этажа, получившей название «фонарик». Здесь композитор любил проводить утреннее время за чаем, просматривая газеты и журналы.
В большую комнату можно было легко попасть из прихожей и из спальни, окнами выходившей в небольшой сад. В спальне, прямо над кроватью, Петр Ильич повесил подаренную ему неизвестной почитательницей после первого концерта в Лейпциге небольшую продолговатую картину под названием «Меланхолия». А у окна был поставлен еще один рабочий стол. На верхнем этаже были и две комнаты для гостей.