Внизу находилась обширная столовая, кухня и комната так называемого слуги Петра Ильича, который стал для композитора за двадцать лет совместной жизни попросту родным человеком. Еще в 1873 году, молодым деревенским пареньком, пришел Алексей Софронов в дом Чайковского. Теперь Алексей Иванович стал незаменимым помощником композитора в его полной забот и хлопот жизни, выполняя функции своеобразного дворецкого, эконома, доверенного во всех делах и поручениях, а то и просто курьера. Ощутив полную гармонию чувств и мыслей в новом пристанище, Петр Ильич с удовлетворением пишет в письме к родственникам: «Мне дома очень хорошо, и заниматься я нигде не могу с такими удобствами, как здесь…» Он придумал маленькую удобную хитрость, заказав на дверь перевертывающуюся металлическую табличку со словами «Нет дома», и очень радовался ей.
Вскоре Чайковский выехал в Москву, так как хотел показать И. А. Всеволожскому и его театральному окружению законченную «Иоланту». Опера вызвала у них неподдельный восторг. Рад был и композитор, для которого завершение одного произведения означало возможность начать другое. Ведь в этом была вся его жизнь! И действительно, через три дня его можно было увидеть снова сидящим за рабочим столом.
«Начал я сочинять симфонию, — но идет очень туго, — жаловался в письме Петр Ильич. — Боюсь, не есть ли это начало конца, т. е. не начинаю ли я исписываться?»
Через несколько месяцев он написал: «Просмотрел я внимательно и, так сказать, отнесся объективно к новой своей симфонии, которую, к счастью, не успел инструментовать и пустить в ход. Впечатление самое для нее не лестное, т. к. симфония написана просто, чтобы что-нибудь написать, — ничего сколько-нибудь интересного и симпатичного в ней нет. Решил выбросить ее и забыть о ней. Решение это бесповоротно, и прекрасно, что оно мной принято».
Так отнесся автор к новому произведению, осознав, что не может сочинять музыку, «поверив алгеброй гармонию», — без вдохновения, без эмоционального подъема. Произведение, однако, окончательно забыто не было: впоследствии некоторые темы несостоявшейся симфонии были использованы композитором в Третьем фортепианном концерте.
Неудача с симфонией снова выбила его из колеи: «Но не следует ли из этого, что я вообще выдохся и иссяк?.. Может быть, сюжет еще в состоянии вызвать во мне вдохновение, но уж чистой музыки, т. е. симфонической, камерной, писать не следует. Между тем жить без дела, без работы, поглощающей время, помыслы и силы, — очень скучно. Что же мне остается делать? Махнуть рукой и забыть о сочинительстве? Очень трудно решиться. И вот я думаю, думаю и не знаю, на чем остановиться…»
Был ли прав Чайковский, предаваясь столь грустным размышлениям? Были ли они лишь свойством его нервной, склонной к самоанализу натуры или случайными моментами игры его творческого воображения?
Нет, сомнения возникали давно и тревожили его на протяжении всей жизни. Неудовлетворенность собой проявилась еще раньше, когда ему было тридцать пять. Уже тогда он писал: «Неужели моя песенка спета и дальше я не пойду?..»
И, словно бы убеждая его в этом, критика тех лет не скупилась на филиппики в адрес русского композитора, которому, как и Глинке, с его «кучерской» музыкой, как и другим отечественным композиторам, пришлось полностью испить чашу пренебрежения, а порой и унижения за то, что они представляли свое, национальное русское искусство, ненужное и непонятное для вершителей судеб России и их влиятельного окружения. Чайковский не стремился быть «пророком в своем отечестве». Он жаждал, как и другие, понимания. И он его добился, но какой ценой!
Волей-неволей он сопоставлял свой творческий успех в Европе и Америке с тем трудным признанием, которое выстрадал в России. Чайковский, как композитор русский, всем сердцем желал признания именно в своем отечестве.
Медленно, но верно накапливалась усталость от постоянной борьбы, от вереницей идущих горестей.
Что же знаменательного произошло в жизни Чайковского в уходящем году? Кроме исполнения значительного числа оперных, симфонических и камерных произведений стало важным событием сотое представление «Евгения Онегина» в Петербурге. «Любимому композитору устроили шумные овации и поднесли лавровый венок», — писала газета «Московские ведомости». Там же, на сцене Мариинского театра, в начале декабря прошли премьеры оперы «Иоланта» и балета «Щелкунчик». «Успех был безусловный… Газеты, как водится, обругали меня жестоко», — отметил Чайковский.
Еще в феврале 1883 года Петр Ильич в журнале «Русский вестник» прочел драму датского писателя Генрика Герца «Дочь короля Рене» и сразу был очарован «оригинальностью и обилием лирических моментов» в этом средневековом сюжете. «Иоланта» — так назвал Чайковский свою новую оперу.
Вечный мрак, в котором безмятежно и спокойно живет не подозревающая о своем несчастье Иоланта, становится символом душевной слепоты, являющейся для близких ей людей источником горя. Только любовь и сострадание зажигают в сердце Иоланты готовность к самопожертвованию и мужество. Опера воспринимается как восторженный, лучезарный гимн любви, открывающей лучшие стороны человеческой души, несущей с собой свет познания. Поэтическая одухотворенность, благородство и чистота чувств, трогательная задушевность сделали ее одним из самых гармоничных и светлых произведений Чайковского. В ее музыке звучит жизнеутверждающая вера в победу светлого начала, в духовные силы человека, стремящегося к правде и добру.
Начало оперы воплощает ее основную мысль — контраст мрака и света. Оркестровая интродукция выдержана в скорбных, сумрачных тонах — из оркестра исключены струнные инструменты. Следующая за интродукцией сцена — вступление безмятежной мелодии скрипок со светлым аккомпанементом арфы — воспринимается как внезапный поток солнечного света.
«Иоланта» — единственная одноактная опера композитора, но в ней заключено поистине удивительное богатство и красочность мелодий. Беспечной радостью проникнут грациозный хор фрейлин Иоланты «Вот тебе лютики, вот васильки»; нежно и прозрачно звучит колыбельная — терцет женских голосов и хор. Ария-монолог мавританского врача «Два мира», насыщенная ориентальным колоритом, построена на едином могучем нарастании; ариозо Водемона «Чудный дар природы вечной» звучит ликующей торжественностью. В финале спектакля свет, символом которого является благоговейное и восторженное обращение «О купол неба лучезарный» — кульминация симфонического развития оперы, — и любовь сливаются воедино в прославлении бытия.
Инициатором балета «Щелкунчик» был И. А. Всеволожский, обративший внимание Чайковского на сказку Э.-Т.-А. Гофмана «Щелкунчик и Мышиный король». Чайковский сам написал либретто этого двухактного представления. Гофмановское сочетание фантастического, таинственного и бытового в балете сохранилось. Но увлекательно-веселая и искренняя тональность музыки — мелодии балета выражают эмоции, настроения детей, участвующих в действии, — разгоняет причудливые тени гофмановской фантастики, она становится мотивированной, прелестно-наивной, детской, но естественной.
Основное внимание композитор уделил образам детей, их беззаботному детству. Увертюра вводит слушателей в мир игры, радостей, мимолетных огорчений, свойственных жизни любого ребенка. Но в сфере этой образности возникает как напоминание о других сторонах бытия резкий и контрастный в своей музыкальной характеристике волшебник Дроссельмейер — непонятная и таинственная сила, нарушающая безмятежное счастье. В музыке преобладает шутливо-скерцозное начало: даже в самый драматический момент театральной сказки — в момент битвы Щелкунчика с Мышиным королем — в ней много иронии и детской игры.
«Щелкунчик» — одно из самых оптимистических произведений Чайковского. Балет словно бы излучает светлую, горячую любовь к детям и веру в их душевные силы, в богатый творческим воображением внутренний мир ребенка. Ведь в балете перелом хода действия, его кульминация — это поступок девочки, преодолевающей свой страх и бросающей башмачок в Мышиного короля, спасая тем Щелкунчика. После этого из музыки бесследно исчезают всякие ночные страхи, устанавливается ровный, солнечно-праздничный колорит дивертисмента второго действия, с его двумя большими вальсами и рядом блистательных характерных танцев — китайского, пастушка и пастушки, арабского и других.