Чередование самых разнообразных танцев и игровых ситуаций тем не менее не сделало спектакль фрагментарным: он стал образцом симфонического развития в балетной музыке, новым словом в театральной практике и одновременно новым типом балета для детей.
В этом году Петр Ильич трижды выезжал в Европу. Третье путешествие было для него знаменательным. После визита в Берлин он отправился в Монбельяр для встречи с прошлым. Там, в небольшом городке на востоке Франции, жила спутница его детских лет, незабываемая и бесконечно дорогая Фанни Дюрбах. С необъяснимым волнением и болезненным страхом, почти ужасом ехал Чайковский в Монбельяр. Сорок четыре года прошло с того дня, когда они расстались. Ему было тогда всего восемь лет! Теперь же он — известный в Европе и Америке композитор, признанный, маститый, вкусивший славы маэстро.
Семидесятилетняя Фанни приняла своего Пьера так, «как будто мы всего год не виделись: с радостью, нежностью и большой простотой», сообщил Петр Ильич в письме к брату Николаю, бывшему участнику всех детских игр и забав. «Мне сейчас же стало понятно, почему и родители, и мы все ее очень любили, — писал он далее. — Это необыкновенно симпатичное, прямое, умное, дышащее добротой и честностью существо. Немедленно начались бесконечные припоминания прошлого и целый поток всяких интереснейших подробностей про наше детство… Она показала мне наши тетради, мои сочинения, твои и мои письма… несколько удивительно милых писем Мамаши. Прошлое со всеми подробностями до того живо воскресло в памяти, что казалось, я дышу воздухом Воткинского дома, слышу голоса…».
Чайковский засиделся у Фанни Дюрбах, вспоминая события далекого прошлого. Фанни рассказала бывшему воспитаннику, что, почувствовав его душевную нежность и хрупкость, называла его «стеклянным ребенком», и высказала свое давнее убеждение, что «он был артистом от рождения, но… столь же был поэтом, как и музыкантом». Вместе они вспоминали книги, чтение которых производило на Пьера и других детей неизгладимое впечатление. Петр Ильич и сейчас помнил содержание сказок Гизо и Шмитта, картинки из иллюстрированного альбома Бюффона по естественной истории… Он с детской радостью сообщил Фанни, что ее уроки иностранных языков — французского и немецкого — не пропали для него даром. «Вы должны знать, что я не забыл немецкий язык», — сказал седой ученик, после чего беседа некоторое время велась на немецком.
— Вы теперь говорите лучше меня, — подытожила их диалог воспитательница, припоминая уроки в Воткинске.
Петр Ильич умолял бывшую гувернантку принять от него денежную помощь. Но Фанни категорически отказалась.
— Мне ничего не нужно более того, что я имею, — ответила она решительно. — Насколько можно после ужасных потерь, понесенных мною в жизни, быть счастливой, — я счастлива.
Два дня пробыл Петр Ильич у Фанни Дюрбах. «Перебирая старые воспоминания и читая письма», они оба «постоянно удерживались от слез». Взволнованный до глубины души этой встречей, Чайковский поделился своими чувствами и с братом Модестом Ильичом: «Впечатление я вынес необыкновенно сильное и странное, волшебное: точно будто на 2 дня перенесся в сороковые годы». На прощание Фанни подарила своему любимцу письмо матери, бережно хранимое ею более сорока лет.
Остро щемящее тоскливое чувство не отпускало Петра Ильича по дороге из Монбельяра в Париж. Картины детства с поразительной ясностью возникали в его сознании: то видел он перед собой ласковые глаза матери, добродушную улыбку отца, то слышал словно бы рядом негромкие звуки любимого рояля, мелодию алябьевского «Соловья», неотвязно возникавшую в его сознании. Ему казалось, что сорок три года борьбы, радостей, страданий — сон, а действительность — это верхний этаж боткинского дома.
Как тяжелый груз ощущал прожитое композитор. Его пугало быстро текущее время, скоротечность которого стала особенно очевидна ему именно теперь, когда в суете многочисленных дорожных передвижений и концертных поездок он едва успевал фиксировать смену дней, недель и даже месяцев. Последняя запись в дневнике помечена мартом 1891 года. А сейчас шли последние дни 1892-го…
Чайковский недолго пробыл в Париже. Приятное известие об успехе его оперы «Иоланта» на сцене Гамбургского театра застало его в момент, когда в кармане уже лежал билет в Брюссель, где на второй день следующего, 1893 года должен был состояться большой концерт из его сочинений под его управлением. Но планируемая новая встреча с зарубежной публикой уже не волновала композитора в той мере, как это было раньше: его мысли снова захватила музыка. Она вырастала в нем словно бы самостоятельно, выражая звуками самые сокровенные, окрашенные драматизмом жизни размышления, переживания.
Три репетиции (одна — накануне Нового года и две — 1 и 2 января) дали возможность автору вполне освоить всю многообразную программу с оркестром, который Чайковский оценил как «даже очень хороший». Вечером же 2 января прошел и сам концерт, имевший большой успех. Конечно, он был нужен и по-своему радостен для Петра Ильича. «…Но, — заметил композитор, — от этого мне нисколько не было_легче». Видимо, звучавшая в нем новая музыка была преисполнена каким-то особым трагическим смыслом и влияла не только на творческую фантазию ее автора, но и на восприятие самой жизни и на его настроение. Ввиду благотворительной цели концерта гость отказался от причитавшегося ему гонорара и на следующий же день выехал из Брюсселя на родину; его с нетерпением ждали в Одессе.
Чайковский впервые приехал в этот красивый портовый город, основанный в 1795 году на месте бывшей турецкой крепости Хаджибей князем Потемкиным-Таврическим. С того времени Одесса необычайно разрослась, застроилась и стала одним из самых благоустроенных российских городов. Главная часть города обращена к морю, к порту. Знаменитая мраморная лестница, с верхней площадки которой открывается широкая панорама моря, связывала красивейший бульвар Одессы, Николаевский, с портовой и приморской частью города. Недалеко от бульвара находится здание знаменитого одесского театра, славившегося в то время чрезвычайно талантливой вокальной труппой.
К приезду Петра Ильича приурочивалась премьера оперы «Пиковая дама». Театр был переполнен. «Этот вечер был беспримерным торжеством композитора, — писал рецензент. — Его вызывали бесконечное число раз… Вся публика, как один человек, поднималась с мест, аплодировала, благодарила… Композитор, растроганный до слез, в свою очередь благодарил публику. Полные дивного очарования, обновленные душой, оставили все театральную залу и долго, конечно, помнили чудные минуты, пережитые впечатления».
В Одессе Чайковский дирижировал пятью концертами из своих сочинений и из произведений русских композиторов. «Никогда и нигде меня не возносили, не фетировали, как там…До чего преувеличенно Одесса относилась к моим заслугам, — ответил в письме к Модесту Ильичу не потерявший своей обычной скромности автор. — Если б когда-нибудь хоть десятой доли того, что было в Одессе, я мог удостоиться в столицах! Но это невозможно, да, впрочем, и не нужно». Затем следующая, похожая на стон фраза, вводящая в мир мыслей и чувств композитора: «Нужно бы мне снова поверить в себя, ибо моя вера сильно подорвана» — и вывод: «Мне кажется, что я покончил свою роль».
«…Я покончил свою роль». Как могла возникнуть такая мысль, когда его музыка достигла наивысшего успеха, когда он испытал счастье абсолютного признания? Было ли появление такой подытоживающей фразы результатом временного спада нравственных и физических сил Чайковского или она явилась следствием острого ощущения дисгармонии с окружающей и угнетающей его действительностью? Скорее всего, и то и другое. Но именно в таком состоянии его увидел, «почувствовал» и воплотил в портрете находившийся в Одессе художник Н. Д. Кузнецов. Свидетели утверждают, что эскизы этого драматического портрета живописец сделал прямо в театре, во время исполнения на сцене оперы «Пиковая дама». Николай Дмитриевич словно бы «связал» на холсте воедино трагическую сущность звучащей в оркестре и на сцене музыки с тяжелыми, полными предчувствий размышлениями ее автора о прожитых годах. Портрет оказался единственным написанным с натуры при жизни композитора, как и небольшая статуэтка скульптора И. Я. Гинцбурга, созданная в Петербурге двумя месяцами раньше.