Публичный успех — бурные аплодисменты, овации, лавровые венки, как и дирижерские лавры, — уже не делал его счастливым. Все чаще Петра Ильича посещали мысли о «ненужности» тех жертв, на которые он шел ради создания себе творческого имени. И надо ли было ему так часто появляться «на показ людям»? Не «бездельничанье» ли это? И в этом ли его «исполнение долга перед людьми»?
— Мое настоящее дело — сочинение, — делает вывод Чайковский, — а все мои труды по части дирижирования в концертах, присутствие на репетициях опер и балетов я считаю чем-то случайным, бесцельным, только сокращающим мой век.
— Так продолжаться дальше не может, — окончательно решил он и, ненадолго заехав в Каменку, где прежде был так счастлив в кругу семьи своей сестры, и посетив ее могилу, в самом начале февраля направился в Клин.
Всю дорогу, как и все последнее время, мысли его занимала музыка. Она звучала в нем как итог жизни, как Реквием. Композитор подошел к подъезду своего жилища, открыл дверь и перевернул металлическую табличку «Нет дома». Наконец-то он у себя. Переполненный думами, Петр Ильич медленно поднялся на второй этаж и вошел в большую комнату. Огляделся: так же как и раньше, посредине черный рояль — самое необходимое, то, что нужно для творчества, для одиночества и раздумий.
На следующий день, 4 февраля, Чайковский сел за рабочий стол. Он уже слышал и знал, что будет писать. Через минуту на нотной бумаге после посвящения — «Владимиру Львовичу Давыдову» — появились слова: «Симфония № 6».
Глава VII
ШЕСТАЯ ПАТЕТИЧЕСКАЯ СИМФОНИЯ И ПОСЛЕДНИЙ КОНЦЕРТ
«…Я ПОКОНЧИЛ СВОЮ РОЛЬ»
Словно из глубины души, в низком звучании оркестра мучительно медленно и тихо возникла, как давно мучившая боль, мысль о драматичности бытия, о предрешенности жизни и всего живого, о неизбежности конца. Мрачные, наполненные глубоким и страшным смыслом звуки заставляют слушателя забыть сразу все «радости земные» и погрузиться в мир раздумий и переживаний композитора, который особенно остро, с дантовской глубиной постижения мира чувствовал его трагические контрасты.
Но ощущение сдержанности этого мотива обманчиво: наполненный внутренним страданием и напряжением, он вобрал в себя огромную, горькую силу и страсть — результат разочарований, пережитых горестей, неожиданных бед и крушений многих надежд. Заставив слушателя напрячь все свое внимание и обострив его чувства, эта исполненная напряженной мысли мелодия, появившись и растревожив душу, затихает как стон, напомнивший о незаживших ранах. Затихает, но не исчезает навечно.
Короткая, словно вопрос, пауза. Что будет за ней? Засияет ли красками жизнь или… Возникает драматический мотив первой части симфонии. Вырвавшийся под напором чувств, которые не удалось сдержать, он разворачивается, захватывая в стремительном движении весь оркестр, сталкивая в противопоставлениях группы инструментов, заставляя их, объединившись в могучем тутти, напомнить о своей грозной силе. Первый всплеск этих раздумий, словно бы затаившись, утихает. Может быть, на этот раз душа найдет успокоение?
Как цветение природы, «как мотив красоты жизни», словно из затаенной тишины, нежно и негромко ведут мелодию скрипки. Простая и удивительно естественная, согретая теплотой человеческого сердца, словно льющаяся из души песня, она, казалось бы, навсегда уводит сознание от тягостных дум в мир прекрасного, гармонии и полного счастья. Еще одно, второе проведение этой мелодии, в более широком акустическом диапазоне, утверждает оптимистическое значение темы, выразившей и состояние душевного равновесия и реальность воплотившейся мечты.
Неожиданный удар — сфорцандо всего оркестра, — как молния, освещающая черные тучи, в одно мгновение переворачивает все представления и грезы о счастье. В вихре мелькающих коротких мотивов, прерываемых судорожными паузами, создающими картину неотвратимого приближения роковых сил, возникает ощущение ужаса перед их неодолимостью, раскрывается полная трагического смысла картина людского страдания перед неумолимой смертью. Грозные унисоны труб, напоминающие о теме рока в Четвертой симфонии, прорезают гармоническую ткань на пределе звучащего оркестра. Сразу за ними мрачным завершением вступает хорал тромбонов, поющих тему песнопения славянской панихиды «Со святыми упокой». Этот музыкальный образ-символ окончательно окрашивает трагизмом первую часть симфонии. Приходит смерть, унося последние хрупкие надежды. Страдания достигают своего предела. Вакханалию ужаса усиливают короткие обрывки музыкальных фраз, свистящие пассажи деревянных инструментов на фоне горестных вздохов струнных. Кульминация первой части — ее трагическая развязка — концентрируется как осознание неизбежности гибели в «роковом» звучании низких тромбонов, в которых слиты воедино чувства скорби и отчаяния перед грозной силой, мужество сопротивления и борьбы до последнего вздоха. Напряженность музыки ослабевает, растворяясь в паузе, подводящей итог неравной борьбы с Роком…
Снова, как память о прекрасном в уходящей жизни, слышна в нежных звуках скрипок и флейт тема красоты мира и бытия, олицетворяя вечность мечты о счастье, пока есть на Земле человек. Заключение первой части созерцательно-отрешенно: так мерно идущее время уносит в небытие еще одну трагедию, которая составляет лишь миг, мгновение в Вечности мироздания…
Чайковский опустил дирижерскую палочку и, стараясь отойти от драматических образов, заставивших его напрячься до предела, отнявших немало сил, посмотрел в лежащие перед ним ноты следующей, второй части своей Шестой симфонии. «Аллегро грациозо», — машинально прочел композитор. Еще несколько секунд — и виолончели запели проникновенную мелодию, уводящую в мир светлых чувств и настроений, в мир беззаботно-радостных увлечений. Небольшой средний раздел части — трио — возвращает убаюканного слушателя к мыслям печальным и скорбным, но ненадолго: снова виолончели, на этот раз вместе со скрипками, начинают свою певучую негромкую тему, умиротворяя чувства и завораживая растревоженный разум. Последнее пиццикато струнных, как легкое прикосновение, заставило мажорноматовый аккорд валторн и кларнетов тихо зазвучать и замереть вдали.
Небольшая пауза… И вот элегическое настроение аудитории сменяется: звучит музыка, написанная, как он задумал, «в торжественно — ликующем роде». Интонации развивающегося с каждой минутой марша захватывают слушателя, вселяя уверенность в могущество человеческого сознания, высшим проявлением которого является творчество. Мажорный характер третьей части закрепляется последним помпезным проведением темы марша, где праздничность общего настроения поддержана звучанием всего оркестра. Ликующие фанфары возвещают победу творческих сил человека, его разума. Энергичное окончание этого оптимистического раздела симфонии утверждается могучими аккордами оркестра в быстром темпе и динамичном движении.
Еще одна, последняя остановка перед заключительной, четвертой частью симфонии, которую автор считал оригинальной именно по форме, ибо «финал написан в темпе адажио, а не аллегро, как это обыкновенно бывает».
«Будет ли он понят?» — думал композитор в короткие мгновения паузы, перед тем как должен был снова зазвучать оркестр.
Скорбные вздохи струнных наполнили притихший зал. Трагические образы первой части ожили в музыке, чтобы снова пробудить тягостные мысли. Только теперь это было не философское обобщение автором извечной проблемы жизни и смерти, а его личное, глубоко человеческое восприятие мира через свои переживания. Не случайно поэтому именно струнным инструментам в самой лирической части цикла отведена ведущая роль. Они словно бы оплакивают уходящую жизнь, в которой не смогли воплотиться в реальность мечты, ушла вера в идеалы, не подтвердились надежды. В их звучании голос самого автора — голос страдающего и обреченного человека. Это своеобразная исповедь души композитора, рассказывающего о своем чувствовании мира, в котором быстротечность времени неумолимо приближает конец жизни, а вместе с тем и конец страданиям.