Как раз в этот приезд Чайковского Давыдов особенно уговаривал его перейти в Петербургскую консерваторию, предлагая большую, чем в Московской консерватории, оплату за меньшее количество часов.
Композитор ответил отказом.
А из Москвы Петр Ильич пишет Анатолию: «Сама Москва для меня огромная, отвратительная темница». Отвыкнув от России, от страшного гнета реакции, Петр Ильич не находит себе места. В Петербурге ему тяжко, в Москве еще хуже — там надо продолжать надоевшие, не дающие возможности отдаться творчеству занятия в консерватории. Он чувствует чутьем художника неблагополу–чие окружающего мира и мечется в поисках уголка, где можно скрыться, чтобы творить.
6 октября Чайковский дает свой последний урок и, окончательно порвав с Московской консерваторией, после прощального обеда 7 октября уезжает в Петербург. К этому времени Анатолий Ильич уже жил на углу Невского проспекта и Новой (теперь Пушкинской) улицы в доме № 75/2.
Петр Ильич поехал прямо к нему.
Из этой новой квартиры он писал Надежде Филаретовне фон Мекк 10 октября: «Я поселился на одной лестнице с братом Толей в небольшом меблированном апартаменте, очень покойном и удобном. Нечего и говорить, что мне приятно было увидеться с братом, отцом и несколькими друзьями».
«…У меня родство огромное, — сообщал он ей же 14 октября, — и все мои родные живут в Петербурге. Это очень тяжелое иго. Несмотря на узы крови, люди эти по большей части мне совершенно чужды…»
Кажется, ничто так не раздражало Чайковского, как суждения его многочисленной родни. Все они — петербургские чиновники самых различных рангов — не могли понять, что человек может иметь какой‑то вес в обществе (а вне его они не могли себе представить своего родственника), если он «только музыкант».
Они без конца старались выяснить для себя, какой чин, какую высокую должность может он занимать, без конца обсуждали этот вопрос между собой и донимали этими разговорами Петра Ильича. А он, деликатный и мягкий, никогда не мог положить предел им. И, бесконечно чуждый всей этой среде, продолжал посещать своих родственников, лишь бы не обидеть, не огорчить их.
В конце октября Петр Ильич присутствовал на спектакле своей оперы «Кузнец Вакула», возобновленной после перерыва в Мариинском театре. Некогда любимое им произведение теперь совсем не нравилось композитору.
«…„Вакула’ прошел так же, как и в первое представление, т. е. гладко, достаточно чисто, но рутинно, бледно и бесцветно.
Есть один человек, на которого я все время сердился, слушая оперу. Этот человек — я. Господи, сколько непростительных ошибок в этой опере, сделанных не кем иным, как мною!»
Недовольство собой, неудовлетворенность рутинной постановкой, тоскливый вид осеннего города делают свое дело. Чайковский снова стремится из Петербурга.
В ноябре он снова за границей, а в это время, 25 ноября 1878 года, в пятом симфоническом собрании Петербургского отделения Русского музыкального общества впервые исполняется его Четвертая симфония.
Это чудесное свое произведение Чайковский писал с большими перерывами и в самое тяжелое для него время. Начал он Четвертую симфонию зимой в начале 1877 года, незадолго до своей неудачной женитьбы. Кроме чисто личных переживаний, композитор был взволнован русско-турецкой войной, напряженно следил за событиями на фронте, воспринимал войну как величайшее бедствие в жизни народа.
Он уже переписывался тогда с Надеждой Филаретовной фон Мекк и писал ей: «…в теперешнее время, когда будущность целой страны стоит на карте и каждый день сиротеет… множество семейств, совестно погружаться по горло в свои частные, мелкие делишки. Совестно проливать слезы о себе, когда текут в стране потоки крови ради общего дела».
Это написано в августе 1877 года.
Окончив симфонию, Чайковский посвятил ее Надежде Филаретовне, —ведь это благодаря ей он смог оставить работу в консерватории. Посвящение гласит: «Моему лучшему другу». Имени названо не было. Ни он, ни она не хотели, чтобы все знали об их дружбе.
Модест Ильич, бывший на концерте, в котором исполнялась Четвертая симфония, после окончания сразу прибежал домой и сел писать брату:
«Если возможен фурор после исполнения симфонических вещей, то твоя симфония произвела его. После первой части аплодисменты были умеренные, — ну, как тебе сказать? —приблизительно, как всегда бывает после первой части бетховенских или шумановских симфоний. После второй части уже значительно более аплодисментов, так что Направник должен был даже поклониться; после скерцо—fff криков, топанья и bis'ов.