Я не стала слушать дальше и бросилась к Соне с Яшей на кухню.
– Там эта Людка Оторванная Конечность – ха-ха-ха! – такое заявила Бухарику! – и я пересказала все в лицах, давясь от смеха.
Хозяева не засмеялись.
– Она что, с ума сошла? – растерянно сказал Яша.
– Надо его как-то утешить. Я из Москвы привезла книжку про Дега, сейчас подарю ему, – бросив баранью ногу, Соня побежала в столовую.
С книжкой в руке она подойдя к Бухарику, она нечаянно пнула все ту же злополучную баночку с водой.
– Да что вы все сегодня!! – взорвался Бухарик.
– Прости, Витя, я не хотела, я тут тебе подарок принесла…
– Я терпеть не могу подарков, ты же знаешь! – свирепствовал Виктор.
– Ну, передаришь кому-нибудь… – уговаривала испуганная Соня.
– Я подарков не передариваю! Что там у тебя?
– Вот, маленький «Дега», – и Соня протянула ему миниатюрную книжечку.
– Что! Маленький Дега?! Дега не может быть маленьким! Дега – это Дега!!! – бушевал Бухарский.
Все же книжку взял.
…А через год на Сонином дне рождения все было иначе.
Были все те же. Бухарик излучал добродушие. Людка эффектно выглядела, надев черную кофточку с золоченой отделкой. А еще она постригла волосы в "каре" и покрасила в цвет воронова крыла.
Они оказались рядом за столом. В один прекрасный момент Бухарик обратил на нее взор художника, восхищенно пробормотав: «Прям Модильяни!», выхватив краски, принялся рисовать.
Весь вечер он не сводил с нее глаз. На его рисунке Людка Оторванная Конечность помещалась раза четыре в разных местах, в то время как все мы – по разу.
Это была верная примета того, что Бухарик влюбился.
И когда Людка засобиралась домой, Бухарик, выйдя в прихожую, чтобы ее проводить, что-то ей говорил…
Собственно, всем нам нетрудно было догадаться, что именно: он приглашал Людку в свою мастерскую. Что означает примерно «Пройдемте на антресоли!»
* * *
Бухарик часто влюблялся. Правда, ненадолго.
Его мог внезапно поразить цвет. Чаще всего именно цвет – волос, глаз, платья. Иногда – форма. Например, форма носа.
Однажды он влюбился в меня и был влюблен ровно один вечер. Его поразил мой нос.
На самом деле это как раз та часть моего тела, которую я с удовольствием подарила бы врагу.
Нос у меня одновременно горбатый и курносый, а также раздвоенный на кончике. И вот такой странный нос чем-то ужасно заинтриговал Бухарика.
– Какой нос! – с уважением повторял он, лихорадочно водя кисточкой по бумаге.
Теперь уже я появилась в трех местах на одном и том же рисунке. И на другом. И на третьем. С особенной тщательностью Бухарик везде выписал мой нос во всех его подробностях, что меня отнюдь не порадовало.
Обычно после он дарил нам по акварельке, а тут он хитро буркнул:
– Не получилось, – и бережно убрал к себе в сумку.
Похоже, он не мог расстаться с моим носом.
«И хорошо, что не подарил – такое позорище», – подумала я.
Теперь Бухарик уже меня перед уходом настоятельно зазывал в мастерскую. Но я знала, что это наваждение у него через час пройдет.
* * *
Женщины не просто любили Бухарика.
Они любили рожать от него. Дети получались красивые и талантливые. Человек пять в общей сложности.
Но он не слишком участвовал в их воспитании, ни морально, ни материально.
Во-первых, у него никогда не было денег.
Сам существовал на ничтожную сумму в месяц, на какие-то жалкие дотации от Союза. Оформительских заказов после перестройки стало мало. Картины продавать он не умел, не любил.
По молодости часть распродав, потом здорово об этом жалел. Одну картину маслом даже пытался выкупить обратно. С тех пор, если приходилось продавать, оставлял для себя копию.
Но его картины далеко не каждому подходят, как «драгоценные вина». Было ясно, как день, что «их черед наступит», но разве справедливо, что ради настоящего признания художник должен умереть?
Во-вторых и в-главных, Бухарика по-настоящему интересовало только собственное творчество.
– Мои дети – это мои картины.
А жену он искал себе такую, чтобы она была, как складная табуретка: нужна – снял со стены, не нужна – повесил на место. Удобно!
Но так и не нашел.
Это не значит, что Бухарик не умеет любить.
Проблема была в том, что он не умеет любить вполсилы.
Говорят, однажды в юности, глядя ночью на спящую подругу, он вдруг осознал, что он не может без нее, что он себе не принадлежит. И он по-настоящему испугался. Взял да ушел от нее в самый разгар любви, чтобы сохранить себя для творчества – всего без остатка. И с тех пор держал себя в руках, контролируя силу своего пламени любви.