Чем ближе я подходил к дому стариков, тем тяжелее становился каждый шаг. Узкий переулок, кривой забор, покосившаяся дверь — память Тинга узнавала эти приметы, но сейчас они не вызывали ничего, кроме усталости.
Я поставил себя на место стариков и поджал губы. Если бы мне сказали, что моя дочь ранена и не просыпается, то я бы не смог стоять и просто слушать. Я бы бросил все и рванул к ней…
Что я им скажу? Ваш внук ранен, но я обещал его вытащить? Или правду, в которой он из-за меня не просыпается? Я нахмурился и потер виски. Никакие слова не подготовят их к такому. Но правда лучше лжи. Даже такая ужасная.
Рау снова высунул мордочку из корзины, но на этот раз я лишь бросил на него короткий взгляд — кругом было пусто. Зверёк осмелел и потянулся ко мне, ткнувшись прохладным носом в щёку. Я машинально поднял руку и почесал его за ухом. Рау зажмурился и тихо заурчал. На сердце сразу стало легче. Наша с ним Связь явно крепла. И от этого становилось легче.
Сердце вдруг кольнуло, заставив сбиться с шагу.
[До окончания действия Отвара Укрепления: ~6 часов] — вылезло предупреждение.
Эта надпись о собственной проблеме привела меня в чувство. Я подобрался, тряхнул головой, прогоняя мрачные мысли. Не знаю, что сказать старикам? Чушь. Я уже решил, что расскажу все как есть. Кто я такой, чтобы лгать родственникам Минка? Мне бы на их месте хотелось именно этого — правды.
Я мысленно смахнул текст системы и продолжил петлять по грязным улочкам, но уже куда бодрее. Шесть часов. Лекарство для меня и Лиры есть. Время, чтобы найти Семицвет, есть. Справлюсь.
Дом Минка я узнал сразу — низенький, покосившийся, но с чистыми окнами и аккуратно подметённым небольшим крыльцом. Из трубы поднимался сизый дымок. У порога стоял глиняный горшок с чахлым цветком, чьи листья были бледные, но цветок явно поливали.
Я уверенно шагнул на крыльцо и постучал в дверь.
Она распахнулась раньше, чем я успел опустить руку. На пороге стоял старик — низенький, но ещё крепкий на вид, с жилистыми руками и седым венчиком волос. Он тяжело опирался на левую ногу и смотрел на меня так, будто я принёс в дом чуму.
— Явился! — рявкнул он, брызгая слюной. — Опять припёрся, паршивец! Сколько раз я тебе говорил: не смей подходить к моему дому! Не смей подходить к Минку!
— Я… — попытался вставить я хоть слово, но сгорбленный старик не позволил.
— Из-за тебя он постоянно во что-то влипает! Где он⁈ Где мой внук⁈
— Он у меня…
— Молчи! В последний раз, когда он с тобой ушёл, вернулся с разбитой губой! — продолжал орать он, сделав шаг вперед. — Я знаю, знаю, что это ты его тянешь в Лес! Втянул парня в свои делишки, а теперь стоишь тут как ни в чем не бывало? Убирайся, я сказал! Вон!
Старик махал руками и с каждым словом его лицо наливалось краской. В уголках губ пузырилась слюна. А у меня внутри постепенно росло раздражение. Ведь я тоже старик, а не сопливый мальчишка. Да, я отчасти виновен, но и у меня есть гордость. Только я все равно держал себя в руках, давя злость. Когда-то давно на Земле мне тоже приходилось отчитывать и своих детей, и безалаберных учеников, подвергших себя опасности. И я понимал этого человека.
— Вы правы, — сказал я, когда он на секунду замолчал, хватая воздух. — Минк у меня. Он ранен. Он…
— Ранен⁈ — взревел дед, замахиваясь сухой рукой. — Я так и знал! Так и знал! Ты его угробил! Ты, паршивец, ты…
Я поморщился. Похоже, в этом мире все старики — брюзги, словно сама жизнь здесь высасывает из них всё, кроме желчи. Хотя я сам был наверняка не лучше, когда меня отвлекали глупыми вопросами, пока я заваривал улун.
— Он жив, — перебил я жёстче, чем хотел. — И ему нужны силы, чтобы восстановиться. Я принес кое-что.
— Уходи, — выдохнул он наконец, отворачиваясь и упираясь рукой в косяк. — Убирайся, пока я…
Я не дал ему договорить. Спокойно снял корзину с плеча и достал свёрток с продуктами, которые купил на рынке. Рау внутри недовольно пискнул, но Дед не обратил внимания. Он тяжело дышал, хотел что-то сказать, но не находил слов.
— Я принес вам еду, — ровно произнес я, протягивая сверток. — Минку нужно время, чтобы…
— Подавись своими подачками! — взревел старик и, ослепленный гневом, наотмашь ударил по моим рукам.
Ткань размоталась, и всё полетело на землю. Яйца покатились по пыльным доскам крыльца, три из них тут же треснули, и желток растёкся грязной лужей. Хлеб шлёпнулся в пыль. Сыр, замотанный в тряпицу, подпрыгнул и замер у косяка.
Дед застыл.
Его рука повисла в воздухе. Взгляд приклеился к растекающемуся желтку. В трущобах еда была равноценна самой жизни, и уничтожить ее своими же руками — преступление, которое не прощают даже себе. Я видел, как дрогнули его губы, как он осознал, что натворил, но стариковская гордость намертво сжало ему горло. Он не мог заставить себя извиниться перед паршивым мальчишкой.