— Посуда, да, — дернул щекой Марвин. — Что Савелия, что Эрдан, это люди, чье слово имеет вес в городе. Понимаешь, что это значит?
То, что это не просто люди, которые будут брать мой чай, я понимал с самого начала. И то, что они пришли в эту чайную, уже многое скажет заинтересованным людям — тоже. Но кто они по сути?
— Ну, — повторил Марвин, постукивая пальцами по столу. — Отвечай. Понимаешь, что это значит?
— Репутация, — протянул я.
— Верно. А это и люди, и первые посетители. Нарабатывать известность нужно уже сейчас, и не ждать, когда нас подомнет алхимик из Совета.
Снова «нас». Марвин явно заинтересован в этом деле не меньше моего.
— А если конкретнее, кто они? Я понял, что Эрдан лекарь, а Савелия торгует посудой. Но разве этого достаточно?
Марвин тяжело вздохнул.
— Эрдан не просто лекарь, а восходящий. Скажет, что у тебя тут пойло, и ни один человек в городе не придет, кроме нищих из трущоб.
— Он вроде алхимика?
— Что-то около того.
— А Савелия?
— Савелия, — Марвин почесал бороду. — Она держит лавку посуды и всякой хозяйственной чепухи у рынка. Муж у нее гончар. Поэтому у них половина трактирщиков посудой и закупается. Ватажники любят кулаками почесать в таких заведениях и посуду побить.
Я даже присвистнул. Серьезная женщина, раз у нее столько клиентов.
Старик вдруг дернул плечом и велел:
— А теперь руку дай.
Я протянул ее и развернул ладонь к свету, не видя смысла отнекиваться. Красное пятно стало шире, да и под кожей у запястья тянулась тонкая воспаленная жилка.
— Канал, значит, — сказал он тихо. — И давно Родник открыл? Неделя, две?
— Дня три назад.
— Всего⁈ И на кой ты канал открывал тогда?
— Вы же поняли, уважаемый Марвин, — кивнул я на гайвань. — Зачем спрашивать?
Старик отпустил мою руку и с силой провел ладонью по лицу.
— Родник стабильный хоть?
Я вздохнул и покачал головой.
— Глупец! — грохнул он по столу кулаком.
Уставился на меня, выждал несколько вдохов, а потом протянул:
— До утра не смей больше Родник нагружать, понял?
— Да, я знаю.
— Знает он! — фыркнул Марвин, резко встав из-за стола.
А у меня перед глазами вспыхнули строки, сообщая, что наступило Дыхание Ночи. В груди поселилось чувство пустоты, а резерв Родника замер на 37/100. Знатно я сегодня потратился.
Я посмотрел на эти строки и устало прикрыл глаза.
Марвин, конечно, их не видел. Но по лицу моему, видимо, понял что-то.
— Вот и отлично, — буркнул он так же устало, как и я. — Завтра посмотрим, что ты там с собой сотворил.
И, не прощаясь, направился на выход. Лира, которая показалась в проходе на кухню, проводила его долгим, уставшим взглядом.
— Ушел, — сказала она, когда за стариком захлопнулась дверь.
А у меня перед глазами мелькнули новые строки.
[До окончания действия Настоя Укрепления: ~ 20 часов]
— Да, ушел, — кивнул я. — Все ушли.
Под столом что-то довольно заурчало. Меня вмиг прошиб холодный пот, и я резко заглянул под него. Оттуда на меня уставились две темные бусинки глаз.
— Вот же паршивец, — прошептал я. — И когда только успел пробраться в зал? А если бы тебя увидели?
В ответ раздалось невинное:
— Ра-а?
А потом я заметил, что этот серебристый комок что-то грызет.
— Рау, — сказал я добродушно. — Если ты сейчас ешь цедру, то завтра я продам тебя как меховую грелку.
Через миг зверек уже оказался на плече у Лиры. И в ту же секунду я увидел, что Лира пьет первую разбавленную мной баночку Настоя Укрепления. Сердце забилось быстрее.
— Тебе плохо? — подхватился я с места, со скрипом отодвигая стул.
Но Лира быстро выпила баночку лекарства и остановила меня рукой.
— Мне нехорошо, — призналась она. — Но это не приступ. Просто усталость. Твой чай необычный и слегка ослабил жжение, но… — она прикоснулась к груди.
Мне хватило мгновения, чтобы понять, что она имеет в виду. Чай не лекарство. Пока не лекарство.
— Марвин же говорил, — продолжила она, — что это снадобье нужно пить постоянно.
— Тебе нужен отдых, — мрачно сказал я. — Хватит геройствовать на сегодня.
Подошел к Лире, забрал у нее Рау и проводил до комнаты, где помог улечься и укрыл одеялом. Прикрыв окно, сходил за водой для нее и заодно полил голубой цветок на окне. Через ощущения Рау понял, что этот цветок морозит.
— Спасибо, — прошептала Лира, уже зевая.
— Спи. — Я убрал выбившуюся из косы прядь с ее лица и тихо вернулся на кухню, убрав посуду из зала.
А через минуту уже сам лежал на циновке и разглядывал красное пятно на своей ладони, пока не уснул.
Утром проснулся я от того, что правая рука снова ныла, и какое-то время просто лежал, пытаясь согнуть пальцы, но они слушались плохо, особенно безымянный, который только дернулся, и все. Приподняв ладонь, посмотрел на красное пятно, поморщился и сел на циновке, а перед глазами уже проступали строки: