Я положил перед ним раскрытую тетрадь.
— Гляньте вот на это.
Марвин отложил цедру, вытер пальцы о тряпку и склонился над страницами, щурясь.
— Откуда ты достал эту тетрадь? — спросил он, и голос его стал каким-то другим.
— Нашёл её в кладовой, — ответил я. — Ещё в первые дни.
Старик вытер руки и стал молча листать страницы, вчитываясь в строки, и с каждым разворотом лицо его менялось. Он провёл шершавым пальцем по одной из записей, потом по другой.
— Тот, кто это составлял, знал о растениях очень много. Но меня вот что удивило… — начал я и тут же осёкся, заметив, с каким теплом старик смотрит на тетрадь.
Он провёл пальцами по строкам, перелистнул страницу, вчитался в следующие. И, если присмотреться, то можно было заметить грусть в его глазах.
— Вы знаете, чья это тетрадь? — спросил я тихо и по тяжёлому вздоху старика понял, что это не просто тетрадь.
— Жены, — обронил он глухо. — Она много знала. Может, даже поболее моего, но никогда не горела алхимией, как я.
Я замер, потому что мгновенно узнал в нём себя, и от этого в груди что-то сжалось.
Марвин не смотрел на меня — только на тетрадь, на эти ровные строчки, выведенные чужой рукой много лет назад. Сам слегка сгорбился, осунулся, а на лбу будто добавилось морщин.
Смотря на него, я невольно вспомнил свою жену.
Она, как и я, жила чайным делом, — мы спорили о проливах до хрипоты, делали различные сборы, искали легендарный чай, о котором мечтали лет двадцать. Но она умерла за год до того, как я наконец добрался до него и сделал тот последний глоток, из-за которого, кажется, и оказался здесь.
Сердце сдавило от горечи, но горечи притупленной, остывшей, но и этого хватило, чтобы я на пару вдохов просто перестал что-либо чувствовать, кроме этой тяжести.
А потом я с силой тряхнул головой, сжал и разжал кулаки, сморгнул слезу и прогнал грустные мысли. Точнее, попытался.
Марвин же всё водил пальцами по строкам, и я не спешил нарушать эту тишину, которая растянулась на несколько минут. Её нарушал только треск дров в очаге да приглушённые голоса из зала.
— Она бы порадовалась, что тетрадь пригодилась, — сказал я наконец, хотя, наверное, слова эти для мальчишки моего возраста звучали странно, и всё равно я их сказал, потому что знал, что у старика внутри.
Марвин хмыкнул, но не зло, а как-то устало, и отдал мне тетрадь.
— Изучай. Ты ведь тут теперь хозяин, — сказал он.
Это простое признание вызвало у меня ещё большее уважение к старику, потому что он наконец-то признал меня равным, а не сопляком, забредшим в чужое дело.
— Спасибо, — ответил я. — Но без вас мне тут всё равно не разобраться.
Я раскрыл тетрадь и подвинул её так, чтобы ему было видно.
— Вот, смотрите. Вот здесь и вот здесь она берёт вполне обычные травы, всё как положено. А вот тут, — я перелистнул несколько страниц и ткнул пальцем в другой рецепт, — ваша жена использует совсем неподходящие растения. Их вообще нельзя вместе заваривать, но у неё почему-то работает.
— Да, ты прав, — Марвин снова нахмурился, вчитываясь. — И ранг у них разный…
— Вот об этом я как раз и хотел спросить, — я подобрался. — Я тут на днях использовал пыльцу Лунного колокольчика…
Старик медленно поднял на меня глаза, и взгляд его стал таким, что я невольно осёкся.
— Не переживайте, — быстро добавил я. — Я ничего с цветком не делал. Просто собрал немного пыльцы с поверхности листьев, вот и всё. Ни одного лепестка не тронул.
— И что? — тяжело выдохнул Марвин. — Заморозил свой чай?
Я невольно усмехнулся, потому что старик попал в самую точку.
— Вы, как всегда, проницательны, — кивнул я.
— Не язви, щенок, — беззлобно бросил он и снова уткнулся в тетрадь.
— Так вот, — продолжил я. — Что вы думаете, как у вашей жены получались такие чаи? Тут ведь ранги разные, а связка хоть и непростая, но используется не везде. По идее половина её рецептов должна или замёрзнуть, или испариться, или превратиться в бесполезную бурду.
Марвин долго изучал один из рецептов, бубнил что-то себе под нос, шевелил губами, пересчитывая ингредиенты, и всё сильнее хмурился.
— Не понимаю, — признался он наконец. — Может, в воде дело?
Я тоже нахмурился.
У меня было одно подозрение, только слишком уж дикое, чтобы вот так взять и произнести его вслух. Ведь не могло быть у жены Марвина Кодекса Дыхания, который и делает меня не похожим на алхимиков? Скорее всего, не могло, поэтому я промолчал и оставил эту мысль при себе.
— Не знаю, как она это делала, — вдруг сказал Марвин, глядя куда-то сквозь тетрадь. — Я ведь ни разу не пил её чаи. Считал всё это баловством, ерундой, недостойной внимания настоящего алхимика.