Только к новому цвету её глаз и волос я никак не мог привыкнуть. Прежде они были светлыми, с тёплым солнечным оттенком. Теперь стали белыми. Именно белыми, как самый настоящий снег.
Да и глаза изменились сильнее, чем я ожидал. Раньше Лира в гневе могла прожечь человека своим янтарным взглядом, а сейчас, наверное, могла бы заморозить.
Я невольно усмехнулся и отвернулся к рабочему столу, где уже стоял чайник.
— Чего улыбаешься? — спросила она.
— Просто так.
— Ты с утра уже в четвёртый раз на меня смотришь и улыбаешься, брат. Это начинает пугать, — прищурилась она.
Я взял со стола чистую пиалу, ополоснул горячей водой и в который раз спросил:
— Как ты себя чувствуешь?
Лира прикрыла глаза и тяжело вздохнула. Рау сразу поднял голову, решив, видимо, что с ней что-то случилось, но девушка почесала его под подбородком, успокаивая.
— Со мной правда всё хорошо, брат. Поверь. Даже Рован сказал, что больше не ощущает Трещины в моём Роднике.
— И всё же я попрошу лекаря Эрдана, чтобы он сам проверил твоё состояние, — сказал я, подцепляя ножом два семени Сладкой капли и беря чайник. — Рован одно скажет, Марвин другое, а Эрдан, как ты ни крути, — уважаемый лекарь.
Лира только закатила теперь уже голубые глаза и продолжила гладить Рау.
Из зала послышался стук пиалы о стойку, а следом рявкнул Марвин:
— Тинг! Два «Двойных пролива» на третий столик!
За ночь лёд со старика сошёл полностью. А утром он уже выглядел почти как прежде: вредная физиономия, растрепанная борода и привычно дрожащие руки. Разве что голос немного сел, но орать это ему не мешало.
— Пять минут! — крикнул я, сняв чайник с огня.
Лира проследила за моей рукой и тихо спросила:
— Как она?
— Рука-то?
Она кивнула.
Я поднял правую, медленно сжал пальцы в кулак и разжал. Двигались они уже получше, чувствительность вернулась, и я различал тепло чайника и шероховатость глины. Но самого канала больше не ощущал. Будто и не было его у меня.
— Всё нормально, — ответил я. — Канала не чувствую, но сама рука работает.
Лира перестала гладить Рау. Зверёк недовольно толкнул её ладонь носом, требуя продолжения, но она не заметила.
— Брат, теперь нам не обязательно держаться за эту лавку.
Она обвела взглядом кухню: полки, заставленные баночками, два чайника над очагом, сушившиеся под потолком травы, старые весы возле тетради Самелии. А на рабочем столе темнели следы от опытов.
— Мы можем уехать в другой город, — продолжила Лира. — Пойти в Академию. Там тебе, возможно, помогут восстановить канал. И Рау не придётся всё время прятать. У нас будет больше возможностей. Книги, наставники, другие Связные…
Я покачал головой, прислушиваясь к тому, как Марвин в зале объясняет гостю разницу между Хвойным мотивом и Лесным мотивом, как из комнаты Лиры снова донёсся грохот, а после и ругань Рована и оправдания Минка.
Лавка жила.
Мой взгляд упал на чайник в руке, на пиалы, травы, мешочки с готовыми смесями. Ещё месяц назад здесь не было ничего, кроме пыли, хлама, дырявой крыши и нескольких старых чашек. Теперь за стеной сидели гости, во дворе работали «Волки», а на стойке лежало меню, написанное Лирой.
— Это наш дом, — сказал я, невольно улыбнувшись. — И я действительно люблю чай. К тому же хочу вернуть долг Марвину — сохранить чайную… Этот вредный старик слишком много для нас сделал. Рован тоже. Да и Минк. Без них ничего бы не получилось.
Лира медленно отвернулась к окну, наблюдая, как на ветке в саду встряхнулась какая-то небольшая серая птица и начала петь…
— Ты всё-таки изменился, — произнесла Лира. — Иногда мне кажется, что ты стал старше даже Марвина.
Мои пальцы на крышке чайника дрогнули, но я не позволил себе проронить ни слова.
— И от этого мне почему-то становится очень грустно, — добавила она.
Я медленно поставил чайник на стол. Сказать было нечего. Не рассказывать же ей сейчас, что настоящего Тинга, возможно, давно нет, а в его теле живёт старик, умерший возле последней чашки чая в совершенно другом мире.
Лира повернулась ко мне.
— Но когда я вижу, как ты завариваешь чай, мне становится спокойнее. Спасибо, брат.
Пусть я и оказался в теле её брата не по своей воле. Не выбирал ни это место, ни этот мир, ни чужую жизнь с долгами и больной сестрой. Но вот остаться рядом с ней решил сам. А значит, и ответственность лежит на мне.
— Я не привык сидеть без дела, — сказал я серьёзно. — И оставлять долги за собой.
В кухонный проход заглянул Марвин. Старик посмотрел сначала на меня, потом на Лиру, задержался взглядом на Рау и коротко произнёс: