А я мотнул головой, чтобы девочка не высовывалась, и она скрылась у себя, мазнув взглядом по Ищейкам.
— Успокоиться⁈ Я им что — дичь редкая⁈ — не думал замолкать Хорк, тыча пальцем то в одного, то в другого. — Каждый раз одно и то же, заявятся, вынюхивают что-то — «фон не такой, странный он, сдвоенный»! Да сдвоенный он, тупорогие вы олухи! Потому что я здесь! Я, легализованный, прошедший третью стадию Связки, здесь! И если вы не уберётесь немедленно, потом не жалуйтесь, что я вам глотки вырвал!
Он остановился в шаге от них, тяжело дыша, и сунул руку за пазуху, выдернул на шнурке что-то тёмное, металлическое, с выбитым знаком, и потряс перед носом у высокого.
— Вот, осёл! Печать вашей грёбаной Академии, номер, всё как положено, хочешь — перепиши, хочешь — беги в свою контору да сверяй!
Я стоял за стойкой ни жив ни мёртв и старался не выдать лицом решительно ничего — ни того, как отпустило, ни надежды, ни ужаса, который только-только начал уходить, — потому что Хорк, старый битый лис, делал сейчас единственно верную вещь, которая до меня самого дошла не сразу.
Он не отрицал моё сдвоенное биение Родника.
Он его забирал себе — присваивал, накрывал собой, своим собственным, более мощным биением, — перекрывал, как свет факела перекрывает свет свечи, чтоб со стороны не разобрать, горит ли она ещё.
Высокий наконец отмер от такого напора, и лицо у него сделалось кислое, брезгливое, как у человека, наступившего в мягкое и тёплое дерьмо босой ногой.
— Хорк, — произнёс он, скривившись. — Знаем мы тебя. Наслышаны.
— Так вы, щенки, замена подохшему в канаве Ищейке Хайнклу! — фыркнул старик.
— Ты говори, да не заговаривайся, старик, — процедил высокий и сделал шаг ближе к Хорку. — Я ведь могу и не заметить твоей печати.
— Что, моча в голову ударила, молокосос? — словно хищная птица оскалился Хорк. — А силёнок-то хватит?
В этот момент я, да и все, наверное, кто был восходящим в чайной, ощутили, как от старого ватажника, словно волна по воде, рванул поток Дыхания.
Он отправил зов по Связке своему зверю. Все это поняли.
Высокий побледнел и сглотнул, сделав шаг назад, Эрдан нахмурился, а из кухни донёсся крик Марвина:
— Хорк! Старый ты идиот! Поломаешь мне чайную, и я из тебя потом всё дерьмо выбью!
Спокойным остался только бородатый Ищейка, он переводил глаза с Хорка на меня и обратно, и по нему я видел, что не купился он до конца, что сомневается он: фон-то, мол, от старика идёт, верно, да только есть в этом фоне и другая нота, чужая, и эта нота ему свербит.
— В третий раз за полгода меня дёргают, а я ведь никого не трогаю, чай пью — так нет, приспичило припереться, встать над душой, отдохнуть человеку не дать, — прошипел Связный. — Один раз скажу: пшли вон!
Высокий приоткрыл было рот.
И тут, будто что-то решив наконец, из-за стойки поднялся Эрдан и шагнул к разъярённому другу ленивой домашней походкой, будто и не чуя, каким железом сгустился воздух в зале.
— Да оставьте вы старого ворчуна, — сказал он мягко, с той усталой докторской усмешкой, какой лекари унимают буйных. — Я с ним третий год чаи гоняю. — Он повёл плечом. — А мальчишка чай заваривает хороший, взяли бы по чашке да шли себе. Не надо на моих глазах тут устраивать сцены.
Ищейки переглянулись, но в этот раз как-то устало.
— Ладно, — вполголоса обронил высокий, но я расслышал. — Давай свой чай, мастер, зря, что ли, тащились по пыли?
Он ещё раз глянул на меня уже без прежнего интереса — и в этом взгляде я прочёл окончательное решение: мальчишка при старом Связном, оттого и рябь, ничего примечательного; бородатый постоял ещё секунду, буравя меня в сомнениях, но потом тоже сдался — то ли слово лекаря перевесило, то ли просто сделал вид.
— Ладно, — бросил высокий. — Извиняй, дед. Служба.
— Служба у него, — проворчал Хорк уже без огня, пряча печать обратно за пазуху и возвращаясь с Эрданом на свои места за стойкой. — Шли бы вы со своей службой…
Куда именно им следовало идти со своей службой, он договаривать не стал, но и по лицу читалось без труда.
Я же быстро заварил Ищейкам чего полегче, чтобы ещё больше расслабились и успокоились, а они, минут за десять осушив чайник, расплатились и ушли, даже не попрощавшись. Только бородатый напоследок окинул меня внимательным взглядом и скрылся за дверью.
А я всё стоял, вцепившись обеими руками в край стойки так, что костяшки побелели, и чувствовал, как под столешницей мелко-мелко дрожат колени. Рау в руках Марвина наконец успокоился, но старик его так и не выпустил. Хорошо, что до драки не дошло, а то тогда бы Рау никто не удержал.
Хорк грузно облокотился на стойку и глянул на меня из-под кустистых бровей.