— Жив, — радостно улыбнулся он.
— Что она сказала? — сипло спросил я, пытаясь проморгаться и разглядеть выражение его лица.
Минк шумно сглотнул, смачивая пересохшее горло, прежде чем ответить.
— Всё нормально. Только мне теперь вторую ходку надо успеть. Лежи, отдыхай. Потом расскажу, всё расскажу.
И, не дав мне и слова вставить, вскочил, метнулся в кладовую, — оттуда донёсся плеск, глухой стук, — и вылетел обратно с мешком на плече, с которого текло ручьём, оставляя на полу тёмную дорожку.
Видимо, парень в спешке просто накидал бурдюки в холстину прямо из бочки, не заботясь о сухости.
— Стой, — снова приподнялся я, и Минк застыл на пороге. — Я же их не подписал. Там разные…
— Да разберутся как-нибудь, — проворчал Марвин, махнув рукой. — Иди уже, Минк, время не ждёт.
Друг кивнул и пулей вылетел в зал. Снова раздался топот, грохот двери, и в лавке наконец наступила тишина, которая показалась мне оглушительной после этой суеты.
Я откинулся на циновку.
Лира смотрела на меня строго, с осуждением, поджав губы, но за этой строгостью, в самой глубине её янтарных глаз, пряталось что-то другое, заботливое и любящее. Она сильно переживала.
Марвин медленно поднялся, разминая затёкшие ноги, и направился к проходу.
— Пойду лавку открывать, — бросил он через плечо. — А ты лежи и не вздумай вставать.
Лира, ничего не говоря, зачерпнула из котелка деревянной плошкой, — над бульоном поднялся пар, — присела рядом со мной и протянула мне ложку.
Я из чистого упрямства заставил себя сесть, облокотился спиной о шершавую стену и аккуратно взял посуду из её рук.
— Спасибо, сестра. Я сам.
Улыбнуться у меня вышло скверно, — губы потрескались, — но я попытался.
Лира только грустно покачала головой и встала, чтобы налить ещё немного бульона в небольшую чашечку для Рау. Зверёк, учуяв запах еды, лениво приподнял голову и начал лакать жидкость, но делал это без привычного азарта. Только сейчас до меня дошло, что ему тоже плохо, и он болеет вместе со мной из-за нашей Связки.
Вот только — с чего бы?
Лира поймала мой взгляд и, придерживая чашечку, из которой Рау вяло лакал, пояснила с какой-то печальной улыбкой, за которой пряталось не пойми что:
— Если плохо одному, то плохо и второму, — и тут же, посуровев, добавила: — Сегодня никакой работы, брат. Мы сами с Марвином в лавке разберёмся.
Я понимал, что хотя бы Чай Тишины мне заварить и выпить всё равно придётся, и помедитировать тоже, но вслух прохрипел другое:
— Понял.
А сам, потихоньку глотая бульон, думал о том, как теперь на меня посмотрит Нагия, узнав, что заказ я не только не довёл до конца, но ещё и вместо себя прислал мальчишку. И деньги — деньги она Минку, скорее всего, не доверит, а это значит, что придётся идти самому, кланяться, объясняться, держать ответ, — как только смогу встать и не заваливаться набок.
И вот что не давало покоя.
Чем я, собственно, заболел?
— Это простуда? — спросил я тихо, чувствуя, как внутри всё горит.
Лира, придерживавшая чашку для Рау, ожгла меня злым взглядом.
— Это называется «брат — идиот», — выпалила она.
— Чего?
— Того! — она прищурилась, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты Родник свой перегрузил. Не чувствуешь, что ли, как жар идёт изнутри?
Я задумчиво кивнул, хотя голова шла кругом от слабости.
— Переутомился, значит…
Лира тяжело вздохнула и на мгновение запрокинула голову к потолку, словно прося у неба терпения.
— Бессмертные! Дайте мне сил не прибить этого дурака, — потом снова опустила на меня взгляд, и в нём уже не было злости, одна усталость. — Не переутомился. Перегрев это. Перегрев Родника, глупый ты мой брат.
Она забрала опустевшие чашки — мою и Рау — и поставила на стол.
А меня прошиб холодный пот, когда до меня с запозданием дошло, что это за жар такой изнутри.
Получается, этот жар внутри был очень похож на слабый приступ Лиры, и я только сейчас по-настоящему понял, что она чувствует постоянно, но в десятки раз сильнее.
— Я понял, — сказал я серьёзно, уже без всякого упрямства, и лёг обратно на циновку. — Но чуть позже мне надо будет заварить один чай для себя. Марвина попрошу помочь.
Сестра сжала кулаки, помедлила секунду и коротко кивнула, принимая моё решение.
Всё то утро я провалялся на кухне.
Под боком у меня сопел Рау, — то проваливаясь в тяжёлую дрёму, то вскидываясь и снова обмякая, — а я лежал, слушал, как за стеной живёт лавка, и чувствовал себя брошенным на берег бревном.
Лира методично перемывала посуду, то и дело бросая на меня обеспокоенные взгляды, а из зала доносились приглушённые голоса редких посетителей, для которых Марвин сам заваривал чай.