Говорил он это без раздражения, скорее даже с теплотой, которую от него редко услышишь, и ещё с чем-то непонятным: не то с уважением, не то с давней, застарелой печалью.
Я кивнул и снова прислушался к себе.
Жар почти сошёл, так, тлел ещё где-то на самом донышке, не более. Энергия в Роднике тоже притихла. А вот каналы, измученные долгой, пусть и осторожной Циркуляцией, тянуло, будто по ним и вправду весь день гоняли не энергию, а мелкий речной песок.
Я сжал и разжал кулаки, проверяя, слушаются ли пальцы.
И в этот самый миг мой живот громко, требовательно заурчал.
Марвин усмехнулся в бороду.
— И впрямь полегчало, — хлопнул он себя по коленям, собираясь встать. — Сейчас принесу тебе пожевать чего…
Но не успел: из-за угла дома появилась Лира с подносом, накинувшая на плечи тёплую шаль. Она молча поставила его передо мной на траву, окинула меня придирчивым взглядом, приложила прохладную ладонь ко лбу, заглянула в глаза — проверяя, и, удовлетворённо кивнув, обронила только:
— Не простудись, — и ушла в дом.
— Спасибо, — сказал я ей в спину и принялся за еду.
Хлеб, горячая похлёбка, простой согревающий чай, который Лира, судя по нехитрому вкусу, заварила сама. Но я всё равно улыбался, хлебая его.
Марвин молчал, пока не доел всё до последней крошки, а потом неожиданно заговорил, глядя в темнеющее небо, где уже разгорались первые редкие звёзды.
— Этой лавкой всегда владела семья моей жены.
Я допил чай и промолчал, понимая, что в такие минуты человеку нужно просто выговориться, и мешать ему нельзя.
Марвин, заметив, что кружка моя опустела, протянул мне флягу.
Я, поколебавшись, взял, плеснул в опустевшую пиалу тёмной, почти чёрной в сумерках жидкости, отдающей красным на свету, и вернул флягу старику.
— Пей, — кивнул он. — Из старых запасов. При перегретых каналах — первое дело.
Я попробовал напиток, который оказался кисло-горьким и почти не ощущался внутри, но сразу принёс какое-то странное спокойствие.
— Вы говорили, что раньше чай не признавали. Почему так? — решился я спросить.
Марвин помедлил, повертел в руках кружку и тяжело вздохнул, подняв голову.
— Молод был. Дурён, — глядел он куда-то мимо меня. — Власть голову кружила. Талант в алхимии сильный был. Да и сама сила через край хлестала. — Он сжал кулак, так что бинты натужно скрипнули, и криво, невесело усмехнулся: — А мозгов — с лесной орех.
Редко же доводится видеть старика таким, — чтобы он сам себя судил, и судил строго.
— Влюбился я тогда, женился быстро, — сухо продолжал он, роняя слова коротко и скупо. — А как прознал, что моя Самелия чаем занимается, так только посмеяться мозгов хватило. При её же стариках. За то с ними и разругался вдрызг. Не знал, что чай у них был семейным, родовым делом.
Он замолчал, уставившись в свою кружку. И по тому, как ходили у него желваки под щетиной, я понял, до чего тяжело ему это ворошить. Но желание выговориться было сильнее.
— Самелия меня тогда так отделала, — он вдруг хмыкнул, и в хмыканье этом сквозь горечь пробилась нежная улыбка, — что я двое суток с постели встать не мог. Бойкая была. Огонь. — Он покачал головой. — Мы тогда оба на одном ранге Развития стояли, только она боевыми искусствами занималась, помимо чая, а я — котлами да ретортами. Но, дурак высокомерный, так и не признал её таланта в чайном искусстве, пробовать её сборы отказывался наотрез. Где это видано, думал я, чтобы простой чай был сильнее высокой алхимии? — Он усмехнулся снова, но уже без всякого веселья. — Чушью мне это казалось.
Марвин вздохнул так тяжело, словно на его плечи опустилась вся тяжесть прожитых лет.
— Долго мы так жили, — продолжил он тише. — Я по своей алхимии наверх лез, чины, заказы, важные люди. Она тут, при лавке, при своих травах да чайниках. Я ведь ценил её саму, очень ценил, но вот труд её за серьёзное дело не считал. — Он потёр переносицу тыльной стороной руки. — Так и не выпил ни разу её чая. Ни разу…
Я отпил ещё кислого напитка и не сказал ни слова, глядя в сгущающиеся тени.
— А потом её не стало. — Голос его дрогнул и опустился ещё на полтона. — Слишком рано. Как раз в тот год, когда звери из Леса попёрли огромной стаей. После той резни Совет и запретил ватагам лагеря у опушки ставить.
Он умолк надолго.
А я не торопил, слушал затихающий хохот в зале чайной, да шелест ветра.
— С горя я и взялся тогда за тот заказ, — заговорил он ещё тише, и мне пришлось податься ближе, чтобы расслышать его. — За такой, за который ни один вменяемый алхимик не взялся бы. Думал, что уйду в работу с головой, и полегчает, отпустит. А вышло вот… — он поднял забинтованные руки, оглядел их так, словно впервые видел. — Высокая алхимия мне после закрылась навсегда. Всё, чем жил, чем гордился, ради чего её труд ни во что не ставил, — всё в один день коту под хвост.