— И что вы… — начал было я, но осёкся.
— А ничего, — усмехнулся он с горечью. — Пусто стало.
Он промолчал и добавил:
— Все заведения вдоль тракта тогда позакрывали, побросали, кто куда, чтоб под зверьё не угодить. И лавку Самелии тоже под снос определили.
Он повернул ко мне голову, и в сумерках глаза его блеснули опасным огоньком.
— Вот тут-то во мне что-то и ворохнулось. — Голос его стал глуше, будто он говорил уже не мне, а самому себе, куда-то внутрь. — Связи ещё оставались, и я отстоял чайную её. Сохранил то единственное, что от неё осталось, понимаешь? Стены эти. Полки. Колодец.
— Колодец, — тихо повторил я по инерции.
— Колодец, — кивнул он, хлопнул по кладке ладонью. — Про источник в нём я уж после дознался. Что вода в нём не простая. Что это место силы. Стоял я над ним и думал: а почему нет? Она ж всю жизнь с этой водой чай заваривала. Дай, думаю, и я попробую, — пойму хоть, что она в этом находила, отчего у неё глаза светились, когда она над пиалой колдовала.
Голос старика снова набрал силу. А я слушал его, боясь пошевелиться, и передо мной вставала картина долгого пути этого колючего старика.
— Начал с малого. Пробы, сборы, ошибки, — начал он. — А там и первые гости пожаловали, из старых знакомых. Потом люди пошли непростые, важные. Да и сам я… прикипел вскоре, распробовал, — потер он руки. — Колодезная вода своё делала. Тогда лавка не за неделю поднялась, я над ней не один год просидел, прежде чем о ней заговорили. Да я к тому и не гнался. Просто держал… последнее, что от неё осталось.
Он замолчал.
Звёзды над садом высыпали гуще, ватажники в лавке приутихли, и слышно стало только, как в колодце внизу, в темноте, едва различимо капает вода.
Я не решался вставить и слова. Просто сидел, держа остывшую пиалу, и ждал.
— А потом и его не стало, — выговорил он наконец, так тихо, что я едва расслышал. — Колодца этого — я его в тайне держал, про источник ни одной живой душе не заикался. — Он тяжело сглотнул. — Вроде и лавка есть, и чай, пусть на простой воде, а веры в себя — ни на грош.
Он перевёл дыхание.
— Тогда я их и встретил. Родителей ваших. — Голос его потеплел, дрогнул. — Я и раньше знал, особенно бабку вашу. Та ещё язва была. Молодые совсем были твои-то, талантливые, — а на руках уже двое крох. Ты да Лира, — губы его дрогнули в улыбке, а в глазах заблестело. — Не дали мне, в общем, Рихарт и Тила тогда на самое дно уйти. После второй-то потери. Подставили плечо, сами того, поди, не заметив.
Марвин резко, одним махом осушил кружку.
— А бабка твоя… Она в меня жизнь заново вдохнула. Показала, вредная баба, — с нежностью произнёс он, — что жить-то можно не только ради дела, но и ради живого рядом. Я ведь до неё думал — человек своей работой жив. А оно вон как.
Марвин замолчал, молчал и я, думая о том, как много у нас общего, и как много разного. Сильный он человек, хоть и не простой. Потерял всё, но нашёл в себе силы заботиться о чужих детях. А возможно, именно они и вдохнули в него эти силы. Как знать…
Я открыл было рот сказать хоть что-нибудь, но не нашёл слов, которые не были бы мельче того, что он мне отдал. Поэтому просто захлопнул его и тяжело вздохнул.
А Марвин поднялся, отряхнул штанины, забрал у меня поднос с посудой и, помолчав ещё мгновение, сказал просто:
— Хорошее дело ты делаешь, Тинг, хорошее…
И ушёл в дом, не оглядываясь.
— Знаю, Марвин, знаю, — прошептал я ему вслед.
Глава 6
Легче стало только под утро, да и то не сразу.
Всю ночь меня то и дело выдёргивало из вязкой дрёмы — не то чтобы боль, скорее лёгкие толчки жара где-то в самой глубине груди, будто там, на дне Родника, время от времени вскипала энергия, обдавая изнутри теплом. Я просыпался, лежал, слушал своё хриплое дыхание, чувствовал под боком беспокойно ворочающегося Рау, который тоже маялся, и снова проваливался в тяжёлый сон.
И это при том, что весь предыдущий день я, по сути, только и делал, что медитировал у колодца, гоняя энергию по кругу и остужая её прохладой источника из колодца. Это помогало, но, видать, медленно.
А под утро, когда пришёл хмурый, как обычно, Марвин, отпустило.
— Медитируй. Рассвет уже. Охлаждай, — бросил он.
Меня дважды упрашивать не надо. Не без усилий я сел на циновке, сложил ладони и запустил Циркуляцию — осторожно, тонкой струйкой, как учил старик, — и провёл в ней, наверное, с полчаса, пока за окном сереть не начало. И вот тут наконец почувствовал, что становлюсь похож на человека.