Минк, который уже почти завёлся, уже почти сорвал повязку в сердцах, замер посреди двора. Опустил плечи. Глубоко вдохнул и протяжно выдохнул, словно выпуская из себя всю накопившуюся злость. А потом, там же, где стоял, медленно опустился на траву, подобрал под себя ноги и застыл.
Пару минут не происходило ровным счётом ничего.
Рован рядом со мной молчал. Рол, торговец, притих в дверях, боясь, кажется, дышать. Даже «Волки» за углом как-то поутихли.
А потом рыжий парень вдруг резко поднялся и уверенно, не сбиваясь, зашагал прямо к роднику, туда, где в мокрой траве лежал спрятанный Живосил.
Наклонился. Пошарил рукой. И вытащил мешочек.
Рован вскинул брови.
— Однако, — обронил он тихо, а потом громче, стараясь, чтоб вышло буднично: — Отлично. Теперь следующее.
Ветропух Минк нашёл минут через десять, — под свесом крыши, в дальнем углу, — и к тому времени по лицу его в три ручья катился пот, а рубаха на спине потемнела. Рован смотрел на это, а я не мог понять, чего в нём больше: довольства или досады, оттого что парень не спотыкается там, где должен был споткнуться.
А ещё через какое-то время, вымотанный вконец, Минк отыскал Семицвет в волосах у Лиры, которая как раз выглянула из лавки поглядеть. Он подошёл к ней, аккуратно провёл рукой над самой головой, замер, а в следующий миг вытащил семилепестковую ромашку, чем вогнал сестру в краску второй раз за это утро.
— Всё, — выдохнул он, привалившись к стене. — Больше ничего не чую. Если ты, Рован, последнее у ватажников где-то спрятал, то тут уже даже опытный Следопыт не разберёт.
— Ошибаешься, Минк. — Рован поднялся, отряхнул колени, и голос его снова стал наставительным. — Опытный Следопыт и в куче чужих трав отличит тип Дыхания любого растения. В этом и весь их дар. Общий фон Леса чует любой захудалый восходящий, — а вот уловить нотку каждой отдельной травы, различить, где Вода, где Дерево, где Лёд, — это единицы могут. В этом и должна быть твоя особость. Ты мне уже доказал, что парень ты и вправду с задатками. Осталось найти последнее. И если не найдёшь — то…
Он вдруг осёкся.
Замолчал на полуслове, повёл головой, будто сам прислушиваясь, — и брови у него медленно поползли вверх.
— Что? — я поднялся со ступеньки, напрягшись.
Он бросил на меня острый взгляд.
— Не чую, — протянул он неуверенно. — То есть… совсем не чую. Но оно ведь там, за калиткой, я сам…
— Его там уже нет, — сказал я мягко.
Не хотелось мне раскрывать про Рау, — да и нельзя было, — но и мучить дальше Минка, который и без того уже качался от усталости, я не мог.
Рован напрягся.
— Как это нет? Куда же оно делось, хозяин?
Лира у двери закатила глаза, мгновенно поняв, кто виновен в потере, а точнее в краже, растения.
Алхимик медленно повернулся ко мне, и взгляд у него сделался такой тяжёлый, такой цепкий и опасный, что у меня по спине побежали мурашки, несмотря на всю мою браваду. Да, он явно давно подозревал что-то и вот только что получил тому косвенное, но подтверждение.
Я выдержал этот взгляд.
— Будет время — расскажу, — сказал я тихо, только для него. — Обещаю. А сейчас лучше подумай о другом. Минк твоё задание выполнил. Нашёл всё, что было можно найти. Так что пора и тебе исполнить своё слово.
Рован молчал ещё долгую секунду, буравя меня. Потом медленно выдохнул и покачал головой.
А Минк в этот момент покачнулся и присел у стены.
Я глянул — и увидел, что из носа у него потекла кровь, тонкой струйкой по губе. Он торопливо, зло утерся рукавом…
— И этот туда же, — устало вздохнула Лира и подсела к Минку, достав свой платок и вытирая кровь с губы парня. — Не дёргайся.
А до меня дошло: даже такой дар, как у него, не даётся даром. Чтобы уловить поток Дыхания одной-единственной травы, особенно первого ранга, где оно совсем слабое, парню пришлось выложиться так, что организм не выдержал. А ведь есть, если верить Марвину, и растения высоких рангов, которые нарочно прячут своё Дыхание, чтоб их не сожрало зверьё, и попробуй-ка учуй такое.
Рован смотрел на него.
Долго смотрел, — на потное, злое, вымотанное, но упрямое лицо, на рыжие мокрые вихры, прилипшие ко лбу, на кровь, которую Лира вытирала. Смотрел и молчал.
А потом вдруг запрокинул голову, усмехнулся, гоготнул и раскатисто, от души захохотал, да так, что «Волки» за углом снова притихли.
— Ох… — выдавил он сквозь смех, вытирая уголок глаза. — Вот смотрю я на тебя, парень, и его вижу. Вот хоть убей — его. Взгляд его. Упрямство это ослиное. И дар. Всё от него, до последней чёрточки, — покачал он головой, и смех его понемногу стих, оставив на лице что-то другое — тёплое и горькое разом. — Понимаю ведь, что ты не он. Умом понимаю. А как гляну — вижу его, и всё тут.