Теперь название не имело никакого значения.
Важно было другое: старик тогда сказал правду. Его лекарство перестало поддерживать состояние Лиры почти месяц назад. Ровно столько я и жил в этом мире, если не сбился со счёта за всей этой беготнёй с долгом, лавкой, Рау и травами.
Правда, после всё будто пошло в гору. Появилась «Спокойная гладь», которая хотя бы выравнивала энергию. Рован начал приносить свой Настой Укрепления, и тот быстро заменил микстуры Марвина. Старик раньше мог приготовить лекарство хорошо, если раз в два дня, а порой и реже, потому что руки дрожали, каналы были выжжены, да и сырьё для такой алхимии на дороге не валялось.
Ровановский настой Лира теперь принимала каждый день, по одной порции, разведённой в слабом растворе Росницы. Щёки у неё порозовели, приступов почти неделю не было, она снова начала выходить в зал, спорить с Минком и читать свою книгу по лекарской алхимии до ночи.
А теперь вот лежала.
Возможно, и Настой Укрепления стал действовать слабее. Возможно, тело привыкло к ежедневной порции, и прежней силы уже не хватало. Или сама Трещина стала больше, разошлась ещё немного, а мы попросту не заметили, потому что каждый день гасили симптомы чаем и лекарством.
Я не знал.
И Марвин, судя по тому, как он весь день молчал, тоже не знал. Или просто не хотел мне говорить, ведь должны же были у него быть хоть какие-то предположения, но нет, хмурился, жевал губы и молчал.
Из зала донёсся скрип отодвигаемого стула.
Затем раздался хриплый и уставший голос Марвина, провожающего последнего посетителя на сегодня.
Тот что-то ответил, звякнула монета, после чего входная дверь открылась, впуская в зал вечерний гул тракта. Кто-то снаружи крикнул лошади, прогрохотала телега, а потом дверь закрылась, и Марвин задвинул тяжёлый засов.
Закрывать лавку днём было нельзя, но и оставлять сестру одну никто из нас не собирался. Поэтому Марвин работал весь день в зале, а я сидел тут.
А ещё слухи… они наверняка поползут. Кто-нибудь из посетителей мог понять, что в дальней комнате лежит больной с Трещиной. Слишком часто мы бегали туда-сюда. Слишком сильно нагрелся зал во время приступа. Да и запах лекарств, смешанный с холодом Лунного колокольчика, держался даже у стойки.
Для репутации такое соседство могло выйти боком. Не всякий путник захочет пить чай в доме, где за тонкой дверью кто-то умирает от Трещины.
Но сейчас мне было плевать на слухи.
Хотя время уходило. До выплаты долга оставалась последняя неделя, а лавка как раз начала приносить настоящие деньги. Если работать с утра до ночи, принимать всех, кто шёл по тракту, не отказывать ватажникам в больших чайниках и не жалеть дорогих сборов для торговцев, можно было получать двадцать, а в удачный день и тридцать средних монет.
Людей теперь хватало. Из-за Сдвига Границ город заполнили сборщики, ватажники, торговцы и алхимики из дальних мест. Одни приезжали за подешевевшими травами, другие, наоборот, надеялись купить что-нибудь редкое, пока Граница двигалась и Лес выбрасывал новые растения ближе к людям. Даже обоз Нагии, прежде стоявший неделями, теперь постоянно делился на части: одна уходила к северным деревням, а другая возвращалась с перевала.
И большая часть этих людей проходила по старому тракту.
За неделю лавка могла принести ещё полторы-две сотни средних, если повезёт. Плюс новый заказ Нагии, если «Холодный привал» всё-таки дотянет хотя бы до пяти дней и она согласится дать аванс…
Лира тихо всхлипнула.
Я тут же выбросил все подсчёты из головы и наклонился к ней.
Она нахмурилась, едва заметно мотнула головой и попыталась раскрыть веки, но не смогла. Ресницы дрогнули, дыхание сбилось на несколько вдохов, пальцы слабо сжали край одеяла.
— Тихо, сестра, — прошептал я, меняя компресс. — Спи. Всё уже прошло.
Не знаю, услышала ли она.
Возможно, ей снился кошмар. Или боль никуда не делась, просто Лира, находясь без сознания, не могла сказать об этом. Через несколько секунд её лицо немного разгладилось, а дыхание снова стало тяжёлым, но ровным.
В дверь негромко постучали костяшками, и в комнату вошёл Марвин.
Хмурый, осунувшийся, с растрёпанной бородкой и тёмными пятнами от трав на переднике. Прикрыв за собой дверь, он медленно опустился рядом со мной на колени, кряхтя и придерживаясь ладонью за пол.
Сначала потрогал Лире лоб. Потом провёл пальцами по щеке, оттянул нижнее веко и несколько вдохов смотрел на зрачок. После чего, ничего не объясняя, положил ладонь ей на грудь, прислушиваясь к дыханию.