Эта женщина хранила свой маленький мир в себе, куда не пускала даже мужа.
Часто я закрывал тетрадь под утро, тёр красные от бессонницы глаза и думал: посиди мы с ней за одним столом — проговорили бы, наверное, до рассвета. Как когда-то спорили мы с моей женой, в прошлой жизни, о проливах и температуре воды, пока за окном не начинало сереть.
Но самое ценное в те дни дали мне всё-таки не тетрадь и не Нагия. А Марвин.
Каждый вечер, когда «Волки» заканчивали сортировать за домом свою добычу и отсыпали мне то, что годилось для чая, — по уговору — я выкладывал всё это добро на кухонный стол, и начиналась наука.
Старик оказался кладезем знаний, которые я перенимал с огромной охотой. Он брал пучок какой-нибудь травы, мял его, нюхал, разглядывал на просвет у камня-светляка и выносил приговор.
— Вот это, — тряс он передо мной Золотой лозой, — сушить только в тени. На сквозняке, чтоб воздух ходил, но никак не на солнце. Понял? В тени.
— А если некогда раскладывать? — спрашивал я, потому что времени и правда вечно было в обрез.
— Тогда и не берись, — отрезал он. — Загубишь добро — и всё зря. Тут либо делай как надо, либо не делай.
Он откладывал лозу в сторону и брал другой пучок.
— А эту, — он совал мне под нос что-то остро пахнущее, — можно пробовать ферментировать. Тем способом, что ты мне давеча показывал, как с цедрой. Помять, чтоб сок пошёл, да в горшочек у очага, стенки водой смочить.
Была трава, с которой он и вовсе не давал мне химичить.
— А вот с этим никакой ферментации. И сушить нельзя. Это, как Лист Жизни, надо свежим держать, в холодной воде.
Я слушал, запоминал, повторял. Ферментировал, сушил, замачивал. Каналы к вечеру ныли от бесконечного вливания энергии в бурдюки и от Циркуляции, Родник почти всё время держался у самого дна, спина не разгибалась, а я всё сидел с ним за столом, мял, сушил, замачивал, нюхал — потому что завтра травы снова не хватит, а без хорошей обработки и та, что есть, наполовину пропадёт зря.
Изредка мы с Марвином выторговывали у «Волков» травы второго ранга — за монеты да за чай. Но иначе никак: без сырья второго ранга я не мог двигаться дальше в ремесле, а без движения вперёд нечего было и мечтать подобраться к десяти высоким камням.
Изматывало всё это неимоверно. Но главное, что работало, и лавка стала приносить доход.
Одна прошлая партия Нагии дала почти пятую часть долга — сорок пять средних камней, немыслимые для прежнего Тинга деньги. Вот только уходили они так же шустро, как приходили.
Часть ушла на посуду. Савелия заходила пару раз, одобрительно кивала и покупала чай, и я, пользуясь случаем, докупал у неё через посыльного пиалы, чайники, блюдца — старой на растущий поток гостей уже не хватало; били её, к слову, тоже исправно. Особенно ватажники…
Часть денег ушла на мебель. Трёх столов и шести стульев, что стояли в лавке поначалу, стало мало. Марвин договорился с плотником, теперь в зале стояло пять столов и полтора десятка стульев. Сам старик, оглядев это дело, буркнул, что «наконец-то на чайную похоже, а не на сарай, где случайно чай наливают».
А ещё часть денег мы потратили на Минка. И вот это была даже не трата, а необходимость, потому что от неё зависела его жизнь.
Мы с ним пошли в город, к тому же Хорку — который, к слову, теперь захаживал ко мне пить чай сам, — и накупили снаряжения для Леса. Крепкий кинжал взамен его старого ножа, которым только хлеб резать. Набор ножей поменьше — для срезки трав. Щипцы, чтобы брать колючие и ядовитые растения. Специальные ухватки. Прочную сумку с отделениями, чтобы травы не мялись и не путались.
С этим всем Минк мог собирать куда качественнее — не рвать, а срезать, не сминать, а бережно укладывать. А качество сбора — это качество чая. Ну и его безопасность, само собой: с хорошим кинжалом от мелкого зверя отбиться проще, чем голыми руками.
Когда мы разложили всё это на прилавке у Хорка и старый скупщик придирчиво осматривал нас, Минк вдруг отвернулся, шмыгнул носом, сделав вид, будто разглядывает топор на стене, а сам провёл рукавом по лицу.
— Ты чего? — спросил я.
— Ничего, — буркнул он хрипло.
Хорк только понимающе усмехнулся.
— Считай, что это первый твой шаг на поприще ватажника, парень, — проскрипел он своим противным голосом.
Минк шмыгнул ещё раз и серьёзно кивнул.