Я стоял за стойкой перед тремя пустыми пиалами. В первой заваривал простой согревающий сбор с терпкоцветом. Во вторую добавил Жарницу. В третьей попробовал усилить горячую воду левой рукой и прогнать тепло через Циркуляцию.
Выпил всё по очереди, и тело согрелось, под рубахой выступил пот, а во рту осталась такая смесь корицы, горечи и трав, что на чай больше смотреть не хотелось. Только правый канал не оттаял. Как я его не чувствовал от ладони до плеча, так и не чувствовал. Благо, что саму руку я начал ощущать, правда, она теперь выглядела страшно — голубые линии мороза под кожей мало кого могут привлечь.
Минк устроился возле комнаты Лиры и теперь клевал носом, привалившись затылком к стене. Стоило из-за двери донестись голосу Марвина, как он сразу вскидывался, прислушивался, но через несколько вдохов снова закрывал глаза.
Что там происходило за дверью, я плохо представлял, но наверняка примерно то же, что и в тот раз, когда старик учил меня Циркуляции.
Рован сидел у окна, подперев щёку кулаком. Хмурился, смотрел куда-то в темноту, но взгляд у него был странный — не тревожный, как у Минка, а задумчивый и почти мечтательный. Похоже, алхимик уже перебирал в уме свойства чая «Стазис», Перерождение и всё то, что можно было бы понять из случившегося.
Я перевёл взгляд с него на небольшой сундучок, стоящий на стойке.
Не так давно я пересчитал (да, снова) все наши деньги. Четыреста шестьдесят пять средних, если учесть те «два десятка», которые Марвин занял у Бера и его товарища. И ещё была мелочь, которую считать сейчас не имело смысла.
До долга не хватало тридцати пяти средних. Немного, если смотреть на всю сумму. Почти ничего. Только взять их было негде. Срок истекает уже завтра.
Я ведь с самого начала понимал, что собрать десять высоких за месяц почти невозможно. Поэтому искал не только деньги. Нужен был кто-то, чьё имя остановит Мирей и заставит Торговую Гильдию хотя бы задуматься.
Нагия помогла. Приняла чай, заплатила, дала понять Совету, что я работаю на её обоз. Но что её слово против целого Совета и Гильдии? Важное мнение, к которому прислушаются. Не больше.
Оставалась известность лавки.
Я надеялся, что, когда по тракту пойдут люди, когда о чае заговорят торговцы, ватажники и обозники, отобрать «Приют Ветров» станет не так просто. Савелия заходила к нам. Эрдан. Хорк. Даже Варг почти каждый вечер сидел в своём углу.
Не помогло.
Мирей просто дождалась конца срока, объявленного Гильдией Торговцев. Вроде и обман с их стороны, подмена договора, но они всегда могут сказать, что у меня был шанс, был целый месяц, а сколько там они затребовали за обветшалую лавку — это, скажут, вопрос десятый.
Я закрыл сундучок и положил ладонь на крышку. Утром придёт Варг. Я чувствовал это затылком, как чувствуют чужой взгляд за спиной.
Придёт, положит передо мной договор и потребует десять высоких камней. А если не получит — заберёт лавку в счёт долга. Ведь такова воля Гильдии, а потом эта земля окажется в руках Мирей, которая выкупит её у Гильдии за эти же десять высоких.
И всё.
Я сжал пальцы на краю сундучка и упрямо мотнул головой.
Нет. Не всё.
Пусть Варг приходит. Пусть тащит бумаги, людей Гильдии и хоть саму Мирей. Я не собираюсь отдавать им дом молча. Буду спорить, требовать отсрочку, цепляться за договор с Нагией, за гостей, за «Волков»… да за что угодно! Дойду до конца, а там посмотрим, кому первому надоест.
Из комнаты раздался ледяной скрежет.
Минк подскочил так резко, что едва не упал, забыв про раненую ногу. Рован выпрямился возле окна. Я убрал руку с сундучка и повернулся.
Дверь медленно открылась. С неё посыпалась ледяная крошка и застучала по полу, разлетаясь на кусочки. А из комнаты вышел Марвин.
Старик с головы до сапог был покрыт инеем. Борода побелела полностью, волосы слиплись замёрзшими прядями, на бровях висели маленькие льдинки.
Только глаза остались прежними. Тяжёлыми, суровыми и красными от усталости.
Но смотрел я не на него.
Марвин нёс Лиру на руках.
Её волосы стали белыми. Не светлыми, не выгоревшими, какими были прежде, а совершенно белыми, без прежней солнечной теплоты. Глаза оставались закрыты, руки лежали поверх живота, а грудь медленно поднималась.
Она дышала. И, в отличие от него, инеем не покрылась.
— Спит, — прохрипел Марвин, перехватив мой взволнованный взгляд.
Он прошёл мимо меня за стойку. От сапог на полу оставались мокрые следы с ледяной крошкой.
Марвин унёс её на кухню, осторожно уложил на мою циновку возле уже горящего очага и накрыл одеялом. Я сразу шагнул следом, но старик, возвращаясь, положил ладонь мне на грудь.