Может быть, Цзинго увлекся Яжо потому, что она совсем не походила на Фаину, женщину не менее красивую, но ярко выраженного славянского типа? А может, ему, говоря словами поэта, захотелось «звон свой спрятать в мягкое, женское» и покорная пухленькая Яжо (что в переводе значит «Послушная») отвечала его желаниям больше Фаины, по характеру не менее сильной, чем Мэйлин? Ну а может быть, его просто потянуло «на клубничку»? Кто знает? Вроде бы это была обоюдная страсть. Он ласково называл ее «Хуэйюнь» («Светлое облако»), а она его — «Хуэйфэн» («Сильный ветер»), заимствуя эти имена из китайских выражений фэньюнь цзихуэй и фэньюнь були («ветер и облако встречаются» и «ветер и облако никогда не расстаются»).
Как бы то ни было, но в октябре 1941 года все закончилось — после того, как Яжо с замиранием сердца сообщила своему возлюбленному, что беременна. Тут-то Цзинго, похоже, перепугался. Дав ей изрядную сумму денег, он отправил Яжо в сопровождении подруги по имени Гуй Чандэ подальше от Ганьчжоу — в Гуйлинь, на север провинции Гуаней. Недалеко от этого города у нее жил брат, уездный начальник.
После рождения двойни, правда, Цзинго приехал в Гуйлинь, дал Яжо еще денег, но, понимая, что рождение детей не удастся сохранить в тайне, тут же отправился к отцу в Чунцин. Ну а потом, вроде бы все уладив, вернулся в Ганьчжоу, к законной жене.
Что же касается Яжо, то она вместе с близнецами осталась жить в Гуйлине. В августе 1942-го она заметила за собой слежку. Затем кто-то, сломав замок, проник в ее дом, унес какие-то вещи, после чего она решила заявить в полицию. Там ее принял сам начальник, не только внимательно ее выслушавший, но и угостивший чаем, а затем распорядившийся выставить у ее дома охрану. Все вроде бы вышло хорошо, но вскоре после визита в полицейский участок у Яжо начался сильный приступ диареи, сопровождавшийся острыми спазмами желудка. Ее раздирала боль. Насмерть перепуганная Гуй Чандэ вызвала врачей, и Яжо госпитализировали, положив в отдельную палату. Верная Гуй провела с ней всю ночь.
К утру 15 августа больной стало лучше. Пришел врач, представившийся Ваном (самая распространенная в Китае фамилия, как у нас Иванов), и сказал, что надо сделать укол. Она вытянула левую руку, он быстро уколол и ушел, не сказав больше ни слова. Что это был за укол и от какой болезни, никто не знал. «Доктор Ван» больше не появлялся. А вскоре Яжо, схватив свою левую руку правой, закричала: «Мне плохо! Я ничего не вижу!» Доктор попросил брата Гуй Чандэ, бывшего в палате, сбегать на улицу купить льда, но лед не понадобился: когда его принесли, Яжо уже была мертва. Ее друзьям дали справку, что она скончалась от «заражения крови».
То, что ее убили, не вызывает сомнений. Но по чьему приказу, неясно. Некоторые обвиняют Цзинго, несмотря на то что он очень переживал по поводу смерти Яжо до конца своей жизни и перед смертью во сне шептал ее имя. Другие возлагают вину на его однокурсника по Университету имени Сунь Ятсена некоего Хуан Чжунмэя, учившегося в Москве под псевдонимом Малышев и работавшего под началом Цзинго в ганьчжоуской службе безопасности. Якобы он сделал это по собственной инициативе, чтобы «спасти лицо» своего начальника и друга. Эта версия вполне вероятна, тем более что впоследствии Хуан Чжунмэй был арестован и ликвидирован секретными службами Гоминьдана. Может быть, за то, что убил Чжан Яжо?
Однако, скорее всего, за убийством стоял не кто иной, как Чан Кайши. Именно на него указывал, например, бывший сотрудник гоминьдановских спецслужб генерал Гу Чжэнвэнь, в 2004 году заявивший об этом в интервью. Старый разведчик, кроме того, обвинил в этом убийстве и близкого соратника генералиссимуса, хорошо нам знакомого Чэнь Лифу, его «кровного племянника». А такому человеку, как Гу, трудно не поверить, тем более что рассказал он об этом за три года до своей смерти.
Как бы там ни было, но то, что Чан, дав имена своим новым внукам, никоим образом не хотел, чтобы адюльтер его сына стал известен общественности, хорошо известно. Он очень опасался скандала, который мог приобрести международный характер. Поэтому даже наедине с собой не откровенничал на эту тему. Вот что он, например, записал в дневнике спустя два года после рождения внуков, 6 июля 1944 года: «Моя жена получает очень много анонимных писем, в том числе с клеветой на меня. Одно из них, судя по выражениям, написано англичанином. Эти письма не только чернят меня, но и обоих моих сыновей — Цзина и Вэя. Особенно много клеветы в отношении сына Цзина — о том, что у него в Чунцине есть любовница, и она уже родила ему близнецов, которых отдали на воспитание ее матери. Все эти сплетни на руку как компартии, так и англичанам с американцами, которые используют их не только для того, чтобы подорвать доверие народа ко мне, но и полностью опорочить мою семью».