Чан, конечно, предполагал нечто подобное. И еще за три дня до подписания ялтинского секретного соглашения, 8 февраля, размышлял в дневнике: «Не сговорится ли Рузвельт против меня с англичанами и русскими?» 26 февраля по его поручению Цзян Цзинго справлялся у поверенного в делах СССР Скворцова-Токаринина, «обсуждались ли на <Крымской> конференции вопросы, касающиеся Дальнего Востока». Но Скворцов — сам, скорее всего, ничего не зная, — заявил: «Как явствует из сделанных заявлений, такие вопросы на конференции не обсуждались».
Чан надеялся, что Рузвельт известит его о результатах конференции, но так как соглашение было тайным, президент США не стал раскрывать правду даже своему новому вице-президенту Гарри С. Трумэну, а также другим ближайшим соратникам и членам Конгресса. Своему же послу в Китае Хэрли он просто лгал. И только когда последний по воле случая ознакомился с соглашением, признался, что кривил душой.
Да, конечно, Рузвельт предал Чана, но уступки президента США Сталину можно понять: ведь он, естественно, думал в первую очередь не о Китае, а о жизнях американских солдат, многие из которых могли быть спасены, вступи СССР в войну. Чуть больше чем за месяц до Ялтинской конференции, 30 декабря 1944 года, Рузвельт узнал от военного руководителя Манхэттенского проекта (сверхсекретная программа создания ядерного оружия) генерал-лейтенанта Лесли Ричарда Гровса-мл., что первая атомная бомба будет готова не ранее начала августа 1945 года, а вторая — только к концу года, а потому не мог точно знать, смогут ли США применить ее против Японии и, если применят, будет ли это достаточно для победы.
Тем не менее в начале апреля 1945 года, когда Хэрли посетил Рузвельта в Белом доме, тот, будучи уже серьезно больным, чувствовал себя плохо не только физически, но и морально (из-за Ялты), а потому попросил Хэрли слетать в Лондон и Москву, чтобы как-то исправить ситуацию.
Однако к тому времени Чан уже знал о ялтинском сговоре от своего посла в США. Тот известил его телеграммой 15 марта утром, и Чан пришел в ярость. Вот что он записал в дневнике: «Узнал, что Рузвельт и Сталин в одностороннем порядке обсуждали Дальний Восток… Если это так, то идеалы, <за которые мы сражались во время> этой антияпонской войны, становятся иллюзорными».
Дополнительные детали Чан узнал из сообщения Хэрли, когда тот вернулся в Чунцин из поездки в Лондон и Москву. Ни Черчилль, ни Сталин не захотели ничего менять. 25 апреля 1945 года Чан выразил свои чувства в дневнике: «Утром размышлял о международных проблемах, главным образом о визите Хэрли в Англию и Россию, чувствую неимоверные печаль и гнев».
К тому времени Рузвельта уже не было в живых. Он скончался 12 апреля 1945 года в 15 часов 35 минут в возрасте шестидесяти трех лет от инсульта.
Весть о смерти президента США Чан встретил с печалью, несмотря на то что в последнее время их отношения не были идеальными. 13 апреля он записал в дневнике: «Сегодня в 6 часов утра узнал о смерти президента Рузвельта… Это событие окажет огромное влияние на мир и дальнейшее развитие международной обстановки. Но, с моей точки зрения, за последний год внешняя политика Рузвельта явно сделала поворот. Он ублажал Англию, боялся Россию и унижал Китай. Вплоть до того, что уступил требованию России в отношении Люйшуня <Порт-Артура>. Это очень печально. Но после его смерти политика США в отношении Китая еще больше ухудшится. Рузвельт умиротворял Россию и беспринципно защищал только китайскую компартию. Но он действовал в рамках, и у него были определенные принципы и идеалы». Такова была его эпитафия.
Вместе с тем американцы продолжали одерживать победы над японцами. И это несколько примиряло Чана с ялтинским предательством покойного Рузвельта. Тем более что в апреле у Чана в семье случилось немало радостных событий. На Пасху, 1 апреля, в тот самый день, когда американские солдаты, начав операцию «Айсберг», высадились в самой Японии — на острове Окинава, его сын Цзинго вместе с племянником от младшей сестры, военным летчиком Чжу Пэйфэном, приняли крещение в городской резиденции Чана в Чунцине. Чан был несказанно счастлив. «Для моей семьи это на самом деле большой день, — записал он в дневнике, — это великое утешение в моей жизни. Я предложил Цзинго, чтобы он сам назначил день крещения, и он радовался крещению. У меня в доме каждый вечер в течение года он вместе со мной становился на колени и молился, многократно призывая Дух Святой. Я верю, что отныне Святой Дух непременно дарует моим стране и семье победу и процветание. Благодарю Всевышнего за Его милость».