Шинки прикрыл глаза. Он впервые не заставлял сатецу слушаться, а чувствовал его. Даже с закрытыми глазами знал, что сейчас оно ввинчивается в небо, и кожей ощущал острые железные песчинки.
"- Не закрывайся от своей силы".
Голос отца звучал как будто из другого изменения.
И Шинки подставил лицо этим железным песчинкам, как будто это были невесомые хлопья снега, которые так удивили его при первой поездке в Коноху. Острые, они оставляли маленькие царапинки на его щеках, и уже скоро он почувствовал, как по виску медленно стекает теплая капля крови.
Сатецу было продолжением его самого, его плотью. Кровь смешивалась с острыми песчинками и наоборот, давая сатецу новые силы, чтобы ввинчиваться ввысь.
Боли не было. Шинки пожалуй сравнил бы это чувство с наслаждением, если бы мог сейчас внятно рассуждать.
Отец чуть сильнее сжал его ладонь, утихомиривая стихию. Шинки не хотелось вновь подчинять сатецу. Оно нравилось ему таким, свободным и полным силы, парящим в небесах.
Но воля отца священна. И Шинки, горько вздохнув, заставил сатецу вновь свернуться в длинный плащ до самой земли. Песок отца уже клубился, собираясь в тыкву.
Где-то вдали раздавались голоса. Среди них Шинки нечётко расслышал маты дяди "Воспитатель хренов, песок ему в рот". Отец улыбнулся ему, и тихо шепнул "поспешим, нас ждут".
Шинки и сам бы не задерживался. Ведь туда, где тебя ждут, нужно спешить.