Герман на окрики внимания не обращал, а пихал бедную Энетту вперёд, не замечая препятствий и видя цель – такси, притиснутое к обочине напротив.
Жеребцы не утихали и продолжили молоть языками:
— Wow che gnocca, eh! Non resisterei.[2]
-----------
[1] Эй, ты, можно ли повежливее с дамой?! Ублюдок!.. (ит.)
[2] А ничего себе такая, а! Я бы не стал сопротивляться. (ит.)
-----------
Герман рванул на себя дверь автомобиля и затолкал Эннету на заднее сиденье. Ей было двадцать шесть, она была фигуриста, ухожена, дорого одета и вообще слишком хороша, чтобы покидать столицу моды. Да ещё в каком-то такси. Да ещё для «обычных людей». Да ещё в каком-то такси. Да ещё для «обычных людей».
— Вещи соберёшь, ключи оставишь на столе! — бросил ей Герман вместо прощанья, а таксисту заказал: — Al’aeroporto![3]
Энни была обескуражена. Она пыталась ответить Герману что-то вроде «Прости», но из щёлки меж губами выходил лишь невнятный, сухой сип на полслова. В ответ Герман с такой силой грохнул дверцей не своего автомобиля, слово разнёс бутылку шампанского о борт отплывающего судна.
Жеребцы, меж тем, забыли о конфликтном эпизоде и общались, как и пять минут назад – легко, непринуждённо, со смехом без видимых для смеха причин. Но, как и пять минут назад, их смех опять пресёкся и опять сделал это внезапно и по вине мимо проходящей красотки. На этот раз их обезмолвила София, катившая в гостиницу свой красный чемоданчик. Вид у неё тогда был совсем не тот, что нынче. Никакого мини и шпилек. Никаких макияжей и укладок. Она была утомлена и ненакрашена, одета без лоска и без выдумки, словно пацан, а вместо причёски на боку болтался ощипанный хвостик. Но даже этого одному из жеребцов хватило, чтобы раниться в самое сердце.
— Oh Dio, — простонал он, – cʼѐ ancora un’altra fighina! Che serata, eh![4]
-----------
[3] В аэропорт! (ит.)
[4] О боже, ещё одна! Какой прекрасный вечер! (ит.)
-----------
Не улыбкой, но хмурой тонкой бровью встретила София первые комплименты Ломбардии[5]. Чтоб обезопасить себя от вторых, она поспешила укрыться в холле гостиницы, но в проёме автоматической двери её оттеснил пухленький и маленький дядька – важный, как синьор помидор, с седыми усами и похожим на себя кожаным чемоданом на колёсах. Когда-то его учили пропускать женщин вперёд, но он забыл об этом, лишь его зарплата достигла ста двадцати тысяч евро в год. А когда она перевалила за сто восемьдесят, он забыл даже то, что шипеть и ругаться можно только на футбольного арбитра. И теперь возмущался, распушивал усы, столкнувшись чемоданами и застряв в проходе:
— Ma guarda![6]
София тут же извинилась:
— Signore, mi scusi.[7]
— Sti russi![8] — сплюнул Пузач.
Извинения, размазавшись Софии по лицу, сменились обвинениями в свою защиту. Под взглядом русской соколицы дядя с седыми усами утратил баланс между важностью и пузом и стал биться об углы входной автоматической двери со своим чемоданом, недовольно бормоча:
— Solo tedeschi sono peggi. Ma quei almeno sanno fare le maсchine normali...[9]
Между тем Герман, убрав руки в карманы, смотрел мокрыми глазами, как такси увозит от него женщину с обложки журнала. Но долгие проводы – лишние слёзы, и злой, готовый без повода нарваться на драку он развернулся обратно к отелю, где очень кстати жеребцы продолжали шлёпать несчастную Софию горячими словечками:
— Ciao, bella, come stai? Dai con noi! Sul serio, scoparei anche questa!..[10]
-----------
[5] Ломбардия — регион Италии со столицей в Милане.
[6] Смотри, куда прёшь! (ит.)
[7] Простите! (ит.)
[8] Эти русские! (ит.)
[9]Хуже только немцы. Но они хоть машины нормальные делать умеют... (ит.)
[10] Привет, красотка, как дела? Ай-да с нами! Серьёзно, я б и с этой дал жару! (ит.)
-----------
София застряла на входе, как Пятачок в норе у Кролика, которую заткнул своим задом обожравшийся Винни. Сокрыться от сальных посягательств ей никак не позволяли два чемодана и один неуклюжий шовинист, а беспардонные «шуточки» терзали её интеллигентный слух, как ледяные градины терзают бабочкины крылья. Она так торопилась укрыться за стенами отеля, что мешала сама себе – и багаж раз за разом то на спинку валился, то на живот. На её удачу в ту пору сытую, в ту пору прекрасную ещё попадались на тропинках Европы туристы, которые и чемодан слабой девушке помогут поднять и на попа его поставят заботливой рукой. София хотела поблагодарить Германа, но не успела – он вручил ей свои часы. Наручные, дорогие – на сохранение. Ибо в следующий миг его карающая десница, сжатая в никогда ещё не сжимавшийся кулак, уже месила сдобное тесто ломбардийских губёшек.
София в шоке округлила глаза, но шок тут же сменился девчачьим восторгом и поглотил её на целых пятнадцать секунд, пока не подкралась полицейская сирена. Тогда и участники рукобойного замеса тоже все встали, отряхнулись, поправили физиономии и обернулись в ту сторону, откуда она исходила.